Добровольно выбираю умирать от любви к прочитанной за прошлые выходные «Собаке за моим столом» Клоди Хунцингер. О ней так много раз такие
https://t.me/grg_archv мой друг Гоша, о ней
https://t.me/chuzieslova моя чудесная Настя, и на встрече книжного клуба ей восхищалась Алена Махонинова. Я абсолютно точно знала, что полюблю её от и до последнего слова и полюбила, конечно, иначе и быть не могло.
Отчасти авто, отчасти фикшн, роман повествует о встречи человека и собаки, которая прибивается в дом, затерянный среди леса Буа Бани. В доме живет немолодая пара писательницы Софи и читателя Грига, и их симбиоз давно определил течение жизни. Собака врывается в их мир и начинает его менять, ей — этой собаке за огромным столом из вишневого дерева (а не под ним) — и посвящен этот роман, ставший актом великой любви не между хозяином и питомцем, но между равными существами.
Наверное, увидели бы некое разнородное эклектичное существо: собачий нос, волосы — колючий кустарник, щеки из мха, птичий голосок. — А внутри? — О, внутри! Мириады сущностей. Муравейник сущностей во всех смыслах! — Ну а внутри муравейника? — Думаю, что-то, что еще только пишется. Или уже написанное. Как угодно. И можно было бы услышать какое-то легкое шебуршение, что ли, или царапанье, ну да, царапанье графитового грифеля о бумагу.
Перед написанием отзыва я нашла свои цитаты, выделенные на полях книги (я выделила почти всю книгу), сфотографированные на телефон (десятки фото), и поняла, что невозможно описать одной цитатой, как много в ней моей совершенно неартикулированной нежности. Хунцингер деконструирует межвидовую систему отношений, в которой одному всегда отведено место подчиненителя, а второму — подчинённого, и даёт всему — черешне, цветам, птицам часть своего взгляда на мир и долю своей души. Она помещает весь этот окружающий мир в свой текст, который пишет её Софи на протяжении всего романа, а текст становится её единственным ребёнком, как читаемые Григом книги становятся его детьми на краю леса, в затерянном всеми доме, в котором Софи, Григ и собака по имени Йес изобретают собственную иерархию — отсутствие оной.
Обожаю то, как писательница воссоздаёт ощущение старости своей автогероини, и эта живая телесность, могущественное отношение зыбкости времени и подступающая смертность преображают ежедневный быт, а с ним и сам и распорядок жизни. Как много усилий требуется для того, чтобы совершить вещи, которые прямо сейчас прямо здесь мне даются с лёгкостью. Хунцингер говорит об этом завораживающе открыто:
Я чувствовала себя уязвимой, как никогда прежде. Словно в конце пути. Мне придется сложить оружие, признать поражение. Я думала: теперь-то уж всё. Всё, я старая. Тело разваливается. Оно больше не понесет меня через леса. Нет, я еще пыталась с ним договориться: бедра крепкие, ступни по-прежнему твердые, я бы сказала, даже упрямые, я никогда не видела таких упрямых ступней, способных деформировать любую обувь. Вот спина подкачала. И плечи слабые. Колени никуда не годятся. И ляжки, хотя и прооперированные, все равно уже не те. Разве можно с таким телом шастать по лесу? Нет. А я ведь хотела именно туда. Я не могу говорить ни о чем другом. Только о лесе — вот что у меня в голове, на сердце, на душе. Написать еще одну книгу о нем, о сумрачном и густом лесе.
Кто ещё напишет с такой бережной деликатностью, любовным трепетом о восьмушках нот, издаваемых птицами, о родном тепле собачьего живота, о снеге, который дарит счастье и забвение, о буквах-муравьях, сплетающихся на экране компьютера с настоящими муравьями, устремившихся к притягательному свету во тьме, и всё это уложено в единый текст, единую историю моей души. Люблю невозможно каждое его мгновение, хочу, чтобы «собаку» полюбили и вы.
