Событиям двухлетней давности я уделил немало внимания.
Однако, стоит вспомнить и события трехлетней давности.
Где-то в эти дни, точнее не скажу, в обед нас сняли с работы, с швейного цеха и развели по баракам.
Потом скомандовали построение в локалке.
На построении начали твориться сущие чудеса.
Начальник отряда произнес совершенно нехарактерные, для представителя системы ФСИН (во всяком случае в официальной речи) термины "обиженные" и "стотридцатьхуевые"*
Данной публике было велено сгруппироваться отдельно, после чего их всех, со всех отрядов, отконвоировали в дальний, нежилой барак и там заперли.
Выглядело это все со стороны немного жутковато, и где-то в глубине души вызревало ожидание лающих выкриков "los, los, schneller!", автоматной очереди поверх голов, и расплескивающегося бензина из канистр по стенам пустого здания, с тоскливо воющими внутри людьми.
Затем, по завершении апартеида и сегрегации, дошла очередь и до нас.
Нас выгнали на футбольное поле перед штабом и построили в каре, лицами внутрь.
Одну из часть каре образовывала элита и аристократия преступного мира: обитатели "ешки", "суса", и "шизо".
Молодняк в наших рядах трясся от восторга, как при виде Роналдо и Месси, благоговейно шепча имена увиденных "бродяг", покрытых легендами.
Вокруг сновал рой фсиновских чинов.
Весьма встревоженный, взволнованный по периметру каре ходил "хозяин".
Ждали важных гостей.
Все, впрочем, знали каких именно, и миф о вертолёте, который сейчас приземлится прямо на поле возле нас, уже распространялся по широким общественным массам.
Вертолета не было.
Неожиданно внутрь каре вышел невысокий, коренастый мужчина в синих джинсах и бейсболке, с лицом бандита из 90-х.
Он был немногословен и не красноречив.
Представился сотрудником ЧВК "Вагнер", изложил суть предложения.
Коротко и по существу ответил на все вопросы, а затем пригласил всех желающих в штаб на запись.
Это был первый набор, произошедший на моих глазах.
Желающих нашлось порядка трехсот человек, отобрали шестьдесят.
Я смотрел на дядьку в бейсболке и чувствовал нарисовавшуюся в моей жизни развилку.
Впервые за все время заключения я ощутил понятие "выбор".
В обычной жизни особого выбора у зека нет.
Работать или не работать, собственно, этим все твои выборы в тюрьме и ограничиваются.
На какую дорогу ты встаешь, в самом начале пути: на путь "стремяги" или "трудяги".
Выбор типа "в гарем" или с тряпкой на полы - делают, как правило за кандидата.
Добровольцев на это положение я как-то особо не встречал.
А тут был именно выбор как таковой.
Остаться тут, в черной робе, или пойти с этим дядькой куда-то - чорт его знает куда, в неизвестность, под пули, в мясо...
Я ощутил саму сладость, вкус и потрясающую свежесть этого выбора.
Посмаковал его, зажмурив глаза и ощутив участившееся биение сердца.
Выбор - это прекрасно.
Стоял восхитительно чудесный октябрьский день, солнечный, прохладный, пронизываемый холодным ветром.
Золотая осень, как она есть.
Когда-то я любил в такие дни уходить с собакой в лес надолго.
Часами бродил под золотом и багрянцем деревьев, пинал листья...
Это было бесконечно давно.
И дело не в том, что между мной и осенним лесом - забор с проволокой, а в том, что между нами года.
Однако, каким-то образом я вдруг ощутил, что недосягаемый лес с опавшими листьями не так уж и недосягаем, на самом деле, и можно хотя бы попробовать вернуться туда.
Но для этого надо пойти с этим дядькой туда, где трещат автоматы, живет смерть, и какой-то рогатый упырь пожирает чью-то оторванную ногу, бесстрастно глядя на новых жертв своими багровыми глазами.
А по другому никак, потому что время, утекающее в дыру на плацу, уничтожит лес, и туда уже никогда не получится снова попасть, как в чортову дверь в стене в рассказе Уэллса.
Я отпустил тогда дядьку вместе с теми, кого он отобрал, и вернулся в барак.
Но сладость выбора я оценил, и спустя какое-то время, безошибочно угадав свой вагон - все таки сделал его, запрыгнув на подножку уходящего поезда.
*стотридцатьхуевые, - осуждённые за преступления секс. характера (статьи, начинающиеся с цифр 13*)
