http://telegraph.controller.bot/files/6597367798/AgACAgIAAxkBAAIGmmnFcECMhyih8vceIsVwj1F6JSsoAAKhGGsbtuUpSiCtt77mm0_DAQADAgADdwADOgQСвой Петербург
В последние годы у города Петра вышел корично-плюшевый образ. Задумчивые девушки едут сюда «пропитываться вайбами», фотографироваться на мостах и в парадных и, возможно, даже переехать в поисках себя. Город получил репутацию трепетного юноши-переростка с претензией на творчество. Как главный герой в фильме «Питер FM»: пассивная, отстраненная созерцательность.
Есть и другая сторона этого дискурса - смехотворная стихотворность. Бубнить самые завывающие строчки Ахматовой, чтобы придать своей пустой тревожности ложную глубину. Самому хочется завыть от этого, но мои связки настроены на рык.
Какой ужасное это опошление образа. Как лживо сравнение с Москвой как более деятельной!
Как внимательный зритель, я не могу отделить декорации от воспоминаний о спектаклях, игравшихся на них.
Этот город был построен буквально как прифронтовой - торчащая в Европу заноза. Здесь из почти ничего, зарывая в болота бородатых мужиков, был построен великий флот. Российская имперскость в Петербурге имеет римский оттенок, а в Москве - привкус восточной деспотии. Хоть покоренному не так важно, наступила на него калига легионера или мягкий сапог янычара, но житель разницу чувствует без труда. Первый проект направлен в созидание, а второй разваливается помягче на шелковом диване.
Не случайно мраморные львы с державной осанкой на московских улочках жмутся по углам как бедные родственники.
Царю животных нужен простор проспектов, переходящих в слияние моря и неба, чтобы было куда направить амбицию. Как плечи Петра развернулись бы на узких московских улочках? В Кремле хорошо отсиживаться, а молодой царь рвался на простор.
В полном смысле это «Петра творение», наполненное его рвущейся созидательностью. Там где сейчас мечтательно смотрят на Неву с капучинкой, раньше стучали копыта гвардейских полков. За пряничными стенами дворцов поднимали на штыках царей. Поэты пропивали поместья и стрелялись за уязвленную честь, сочиняя бессмертные стихи. Создавались наука и искусство, гремевшие на весь мир.
Узнай Петр о том, как его любимое детище выстояло блокаду - он был бы горд. Спасибо моему прадеду, что внес свою лепту в этот подвиг.
XIX век был направлен гордо: вперед и вверх. Может быть слишком гордо, за что XX век и стал временем потери смысла. Великие ужасы, безумное потребление, утрата веры и эрозия всех возможностей ценностей и норм - все это оставило человечество к XXI веку полностью растерянным. Силы Добра остались только во «Властелине Колец» и «Трансформерах». Герои европейской интеллектуальной литературы - депрессивные люди, сквозь пальцы пропускающих великое наследство.
Люди, что Золотого, что Серебряного века русской литературы бродили у Невы с куда большим ощущением цели, чем герои «Питер ФМ». Неправильно сказать, что этот опошленный взгляд на Петербург - московский. Скорее он органичнее пристроился в лабиринте переулков Садового кольца, прижился в культуре потребительства, лукаво прикрытой растяжками «выбирай себя» и «просто живи».
Хочется сорвать эту пелену и снова открыть окно в Европу, чтобы проветрить этот душок. Ведь в отсутствии созидательного смысла русская культура обернулась в прошлое, бесконечно пережевывая прежние достижения и пытаясь вписать себя в уже случившееся.
Я иду по набережной и слышу рядом шаги: Ломоносова, Пушкина, Стругацких, Сперанского, Ахматовой, Гумилева, Бродского, Довлатова, Бенуа и Дягилева. Петербург, который они нам оставили, - не декорация для меланхолии, а напоминание о том, каким созидательным смыслом были наполнены их жизни.
Если сто лет назад гремела Великая Депрессия, то сегодняшнее время я бы назвал Великой Тревожностью.
Хочу помочь каждому в это неспокойное время вскинуть голову, как невский лев, и найти новый смысл посреди мятежного мира. Ведь иначе популисты напичкают людей самыми мусорными смыслами: ненавистью, отчуждением, войной. Эти чудища уже поднимаются и как говорил Бродский «Долг смертных - ополчаться на чудовищ».
