И все-таки ждать было совершенно не обидно. Я не была журналистом, для которого такие задержки — часть работы, не была фанатом, которого заденет ожидание на морозе, я была художницей в красивой шубе, которой по делу нужно поглядеть на другого художника. Невозможно обидеть человека, который находится в собственном приключении, часть которого — ожидание. А еще, зная график Башмета, я искренне радовалась, что встреча запланирована на поздний вечер и в театре, а не на 6 утра в Шереметьево.
Театр стали потихоньку покидать сотрудники на машинах. Саше, державшемуся в зонах видимости служебного входа и вайфая об банкомата, пришлось лавировать. Наконец, он помахал мне — в новом сообщении нас пообещали встретить «внизу».
Мы толкнули дверь, оказались у турникета и пару минут ждали, что сейчас за нами кто-то придет. Должно быть, вид у нас был чрезвычайно деловой: лимит вежливого молчания у охранника исчерпался только через пару минут. Еще через десять стало понятно, что турникет — это просто второй этап ожидания. Несомненным плюсом его была возможность посидеть в тепле, а минусом - отсутствие какой-либо связи. Так что пока Саша бегал на улицу к вайфаю втб и обратно, я расстегнула шубу, села на роскошную лакированную скамью и принялась смотреть. И было на что!
Как в несуществующем стихе Маршака мимо меня, покидая театр, проходили музыканты со своими инструментами. Девушки-скрипачки, непременно втроем, и по одному пропуску. Высокий и худой задумчивый флейтист. Солидный здоровяк с виолончелью. И загадочный юркий господин с футляром невообразимой формы. Навстречу покидающим театр музыкантам шли курьеры, в которых чувствовался дух старого МХАТа, ведь несли они охапки цветов и роскошные пакеты с атласными ручками, где угадывались платья театральных див. Сидя в этой благоуханной пирамиде, я думала, что на месте Башмета бы я не ждала бы встречи с нами (тем более что было почти 11), а залезла бы в тот самый загадочный футляр и была бы пронесена мимо, на свободу, неузнанной.
Когда, наконец, за нами спустился высокий мужчина, я уже потеряла счет времени. Вслед за ним мы прошли через внутренний двор, поднялись по мраморной лестнице, толкнули одну из дверей и оказались в большом помещении с темно-зелеными стенами. Тут-то наш проводник произнес фантастическую фразу:
⁃ Как только из этой гримерки выйдет Хабенский, можете заходить. Башмет будет ждать вас.
…немедленно взял под козырек и исчез.
По инерции этого дня, ни через пять, ни через двадцать пять минут из гримерки никто не вышел. Сидеть просто так быстро надоело. Я пошла вдоль бесконечного дивана, опоясывающего комнату, к фотографиям артистов на стене. Черно-белый ряд портретов завершал небольшой текст в рамке. Подпись: Станиславский.
«Комната артиста…» (стараюсь цитировать по памяти) «… это не место для отдыха». Я немедленно втянула живот, а Константин Сергеевич продолжил разносить: «Не место для принятия пищи, для встреч с друзьями. Не место для ожидания гостей. А место для сосредоточенной работы актера перед выходом на сцену».
- Смотри! — замахала я разлегшемуся в ожидании Саше. — Станиславский запрещает нам тут сидеть!
Какое-то время из уважения к великому мастеру я пробовала стоять. Но деваться было некуда: стрелка часов давно переползла за 11. В полудреме мы честно караулили Башмета, пока на сцене за стеной демонтировали декорации, спуская железные балки со внушительной высоты. Иногда они падали и мы, вздрагивая, выпрямлялись.
Где-то под полночь дверь, наконец, распахнулась. Из гримерки, как и было предсказано, вышел Хабенский. Увидев двух незнакомцев: даму в роковой шубе и мужчину в пиджаке эрцгерцога, в 12 ночи, в сердце его театра, там, где великий предок запрещает сидеть, он предпочел ничего не выяснять. Только несколько удивленно нам кивнул.
Мы кивнули ему в ответ.
