Борис Кудряков. Рюмка свинца.
Л.: Ассоциация «Новая литература», 1990.
124 с. Предисловие Михаила Берга. Тираж 10 000 экз.
Написать об этой книге так же трудно, как о себе самом. Почему любишь то, что любишь? Строго говоря, любить прозу Кудрякова затруднительно. Бывают случаи, когда попросту неважно, нравится книга или нет, и книга Кудрякова — именно такой случай. Подобные книги перешагивают некий рубеж, отделяя себя от большинства прочих книг; они определяют своё место без оглядки на предпочтения читателя в области удовольствия от текста. В какой-то степени они становятся инородными телами не только в «реальном мире», но и в словесности. Да и что вообще, положа руку на сердце, можно сказать о невероятном, если угораздит с ним столкнуться? Разве что поставить языковой эксперимент, наблюдая, как отшелушиваются привычные способы выражаться. В дифирамбах ценителей Кудрякова, до сих пор не оценённого по достоинству, чувствуется некоторая натяжка, скрытое несоответствие той простой и естественной жестокости, которой отличаются все его художественные проявления.
Согласно легенде, распространённой К. К. Кузьминским, Кудряков одно время работал фотографом в судмедэкспертизе, снимая утыканные ножницами девичьи черепа, мужские головы с выпавшими, болтающимися на ниточках глазами и тому подобные некрореалистические деликатесы (задолго, отметим, до явления самих некрореалистов). Другой источник украшает биографию писателя следующей немой сценой: ввалившись посреди респектабельного застолья, Кудряков, в ватнике и кирзовых сапогах, запустил руку в карман и, к изумлению и ужасу присутствующих, выложил на крахмальную скатерть три селёдочные головы. В обоих апокрифах различим отголосок тех аспектов кудряковской прозы, которые можно назвать трансгрессивными. Сам он говорил, что занимается «не литературой вовсе, а запредельным катарсисом, предчувствием оного».
В 1968 году, отслужив срочную службу в армии, он вернулся из «буддийских пустынь» Монголии в Ленинград. Вошёл в круг Малой Садовой, фотографировал и сочинял. Формальный инструментарий, передающийся от Достоевского к Белому, от Белого к Вагинову и обэриутам, Кудряков не столько наследовал (терпеливая литературная учёба — жребий усидчивых шестидесятников, стремившихся в Большую Литературу), сколько присвоил, подступившись к нему по-хозяйски, без всякого пиетета, как столяр к брошенному предыдущим мастером изделию. Кудряков родился в фабричном районе, вырос в пролетарской среде. Своим владением словесной органикой он был обязан не тренировке ума или воспитанию вкуса, а шестому чувству, наподобие тонкого умения различать десятки оттенков снега, которое присуще коренным жителям Севера. Ключевым мотивом его прозы станет преодоление культурных ограничителей, оголение дикой фактуры.
Тип алхимического воображения, развёрнутый в «Рюмке свинца», не имел примеров в русской новеллистике, может быть, со времён «Пёстрых сказок» кн. В. Ф. Одоевского. Выбитый каблуком глаз пытается заглядывать под подол, микроскопические коровы бродят по кошачьим зубам, огромные ножницы бегают по полу, газетный пыж летает вокруг комнаты, превращаясь в пылающий парашют, посреди острова находится озеро, в котором плавает остров поменьше с ещё одним озером и островом, а египетская мумия вынимает из загорелой сухонькой головы небольшой сверкающий эллипс и дарит повествователю. Кудряков, со всем тем, никоим образом не декоративист — притязания на изысканный стиль и набоковский абсолютизм ему противны, а внешняя отделка, единство стиля и внутренняя соразмерность произведения отброшены, как суетная и лживая роскошь.
Писать подобную прозу, кажется, мог только человек, у которого нет в жизни ничего, кроме прозы. Знакомство с биографическими материалами подтверждает эту догадку. «Семья, деньги, всё в сторону — главное ты и текст», — говорил Кудряков. Эмблема его мастерства — тщательно спроектированное самосожжение главного героя в рассказе «Сияющий эллипс».
