Бандитский Петербург
Балтийское небо над Питером — глыба льда.
Невская нефть встречает мазутной ухмылкой.
В тесном подвале пригорода исчезаешь навсегда —
как прошлое в багажнике или под гранитной плиткой,
или за КАДом в болотах, где прощают любые долги,
и рыхлая почва питается человеческими косяками.
Смотришь оттуда на город, а он не влезает в размер строки,
и слышно, как роща гудит товарняками.
Вечером на Васильевском тени, как птицы, кружат,
и северный ветер бомжует на автобусной остановке.
Водила в чёрных очках с лобовухи стирает закат,
угоняя китайский кроссовер с платной парковки.
Садится за руль, включает погромче попсу,
а в зеркале заднего вида знакомые взгляды —
те, с кем тогда не остался в ижорском лесу.
Бритые головы из девяностых. Его бригада.
Один хрипит:
— Ну что, старшой, давай, заводи.
Заждались тебя. Врубай обогрев, холодно, как в могиле.
И старый угонщик крестится молча в пути,
смотрит на тех, кого в ленинградское утро зарыли.
— Ты нас не кинул, браток. Выдыхай и не суети.
Мы давно под землёй, под тяжёлой питерской глиной.
Но кто-то из наших был должен спастись? —
спрашивает другой, по прозвищу Длинный.
— Так что живи, раз легла козырная масть.
Подбрось до Понтонной, дальше дорогу знаем.
Прошлое в прошлом: оно потеряло над нами власть.
Мы просто теперь никогда не умираем.
Чёрные кожанки. Горький табачный дым.
Они плывут вдоль набережных, окольными путями.
Из колонок басит «седая ночь» и «вечно молодым»,
музыка бьётся в эстакады под мостами.
— Ну как там, земели, в небесных ваших садах?
Что ждёт в финале? Что будет за то и это?
Малой отвечает, хабарик мусоля в губах:
— Там можно всё. Но фильмы Балабанова под запретом.
— То, что всю жизнь нам втирали, — подстава и лохотрон.
— Смерть, бригадир, это просто этап перед зоной.
Они мчат по шоссе, и луна, как пасхальный подгон,
дрожит в зеркалах над Пушкинским районом.
#Стихи
