КНИЖНЫЕ ТРАВМЫ
Нерегулярная рубрика в очередной раз возвращается с целым списком для чтения от Леоны, заведующей сибиреориентированным каналом
https://t.me/skazochnaya_taiga.
Кристиана Ф. — Я, мои друзья и героин
Задолго до профессионального интереса немецким кинематографом познакомилась с известнейшей книгой 70-х, которую мне подсунула ныне покойная подруга. Мне было лет 13, наверное; почти как героине-школьнице из Берлина, которая повествует о семье, друзьях по несчастью, концертах Боуи и безуспешных слезаниях с иглы. Чтение давалось легко, несмотря на немецкий культурный фон, который я тогда считывала не полностью. Думаю, сейчас описанные события произвели бы куда большее впечатление, но и в 13 я подспудно ощущала весь ужас от процессов, к которым не имела никакого отношения. В те годы подспорьем мне послужила экранизация Ули Эделя из 1981 года, изобилующая тревожными кадрами в сине-зелёных цветах.
Наталия Митюшева — С. С. Д.
В отличие от ужастиков Стайна и детских детективов из серии «Чёрный котёнок», которые любимы мной поныне, этот роман выделяется своей особенной кровожадностью: как если бы взяли пионерский фольклор, собранный Успенским, и докрутили его до боди-хоррора. С. С. Д. расшифровывается как «Смерть Советским Детям». Книгу с неохотой выдали мне в школьной библиотеке, и я проглотила её за вечер, зачитывая самые сочные пассажи бабушке вслух. И да, книга действительно напугала меня, но не столько обилием расчленёнки, сколько вездесущностью и неотвратимостью зла, саспенсом и вуайеризмом.
Дмитрий Григорович — Гуттаперчевый мальчик
Истории про ярмарки и представления никогда не казались мне весёлыми, начиная с «Человека, который смеётся» и заканчивая песней «Арлекино». В повести Григоровича мальчик-акробат, бесприютный сирота, терпит жестокое отношение взрослых и в конце концов срывается с гимнастического шеста. Меня поразила особая физиологичность и беспомощность, описанные в последнем фрагменте: обвязанный, забинтованный, он угасает, лёжа на тюфяке в коридоре. Чем-то напомнило платоновский «Мусорный ветер» с его тёплой сыростью житейских отходов.
Юлия Лемеш — Убить эмо
В пору, когда полки книжных ломились от литературы разных неформальных течений, меня нашла дилогия «Убить эмо» в мягкой обложке. Мне, к слову, было тогда лет 10. Это было первое столкновение с зыбкостью положения, когда в одной главе героиня желает покончить с собой, в следующей — проваливается в заботу и помирает от любви (в хорошем смысле слова), а затем ей снова погано. Пожалуй, то были первые эмоциональные горки в моей жизни, до которых не было понимания, что можно чувствовать так.
Леонид Андреев — Бездна
Скандальный рассказ Андреева, до которого я добралась с баночкой пива под конец сборника и поперхнулась. Дореволюционный студентик гуляет со своей зазнобой: поля, ласковое солнышко, чистота и безопасность. Но всё меняется, когда парочка встречает забулдыг навеселе. Меня поражает, как Андрееву удаётся за несколько страниц перевернуть всё с ног на голову и будто понизить температуру пространства что в книге, что в квартире читательницы. А природа в рассказе подмигивает мерзостям и не вмешивается.
Фёдор Сологуб — Червяк
Об этом рассказе узнала из одного подкаста про мистическую дореволюционную литературу и не прогадала. Из-за бытовой провинности героиню накручивают и уверяют, что скоро ей в рот заползёт червяк. Постепенно она начинает его «чувствовать» и сходит с ума. Щемит сердце от того, насколько это понятное ощущение, только вместо червяка — какая-нибудь заевшая смертельная мысль. Огибаешь её всячески, ходишь колесом, но однажды она настигнет — и выдаст это чахоточный румянец на щеках.
(еще три отзыва — в комментариях)
