Пишу сейчас небольшую историю о Новой Земле 80-х годов и ядерных испытаниях на ней. О Новой Земле мне много рассказывал (и рассказывает) папа, он там служил и работал какое-то время, и я решила разобрать наконец все свои записанные разговоры с ним.
Так вот, то, что кажется мне наиболее интересным в этой жизни на острове, где
ничего нет (даже деревьев) — это стремление человека создавать себе психологические убежища, маленькие раёчки, когда все понятно, просто и привычно, и где нет чужаков, одни свояки. Еще удивительнее то, что раёчки эти чаще всего выстраиваются по тому же принципу, по которому голуби собирают из четырех веточек и комка шерсти гнездо на чьем-то жилом балконе.
То есть: никто особо не скрывает, что место, по понятным причинам, радиоактивное (поэтому там всегда было много оленей — их не убивали, мясо считалось ядовитым). Что вот-вот может начаться большая война, и рядом — граница с Америкой. Что вокруг продолжаются ядерные взрывы (а их было в десятки раз больше, чем говорилось официально). Погодные условия такие, что зимой даже выходить куда-либо одному нельзя, а собаку может унести ветром.
Так вот, удивительно, как блаженно эта отрезанная от большого мира жизнь воспринималась. Папа мой, например, с радостной ностальгией рассказывает, что хоть и делал там что-то на ледоколе, но много времени проводил в библиотеке, куда привозили все свежие журналы и книги, что в комнате у него была своя мастерская, что о еде и деньгах он не беспокоился — боже, ну это же настоящая творческая резиденция.
И люди, которые пробыли в Белушьей Губе (единственный город) долго, практически не могли потом адаптироваться и снова жить в городе настоящем — просились обратно, к ядерным взрывам и полугодовой полярной ночи. Получается практически эффект тюрьмы, когда до конца неизвестно, отсидевший срок совершает рецидив потому, что у него такая вот тяга к преступлениям, или потому, что не может больше жить в обычном мире, ведь в тюрьме все четко, а в реальности, блин, ответственность и неопределенность?
И я думаю, как же часто хочется себе отстроить такое же убежище, пусть не на ледоколе, но хотя бы в фантазии, и держаться за привычное, ясное, или мечтать в него вернуться. Ведь даже у тех, кто прячется от реальности в воображении, все выдуманные сюжеты повторяются и повторяются, крутятся в безвременье. Почти что Белушья Губа: дом, дом, дом, школа, магазин, лодка с ненцем, рыба, олень, а дальше — бескрайняя, ледяная вода. Потому и выходит как в песне: «Тронулся лед, так часто бывает весной, живущим на льдинах никто не сказал, что может быть так».
И ведь не спрятаться, ни в СССР, ни уж тем более сейчас: человека, конечно, окружающий его мир всегда заставит эволюционировать, куда ни забурись. Вот он стремится к мортидо и застреванию в свое удовольствие, а ему все: либидо, палка-копалка, кризис, конфликт, трансформация, фрустрация, обвал и прочие плоды древа познания. И льдины тают, а у нас там домики!
Но вроде отличие любого живого процесса от неживого в том, что в нем что-то меняется, разрушается и созидается, а значит и Новый год наверняка в очередной раз докажет нам, что мы живы…. Хотя ведь мы все-таки как бы растем, умнеем и время от времени идем на изменения самостоятельно, а не пинком, через катастрофу? Может и сейчас хотя бы вот так, нежнее, раз на Белушью Губу нас все равно больше не пустят?
