***
В мёртвых розариях они красны, как красны рули пароходов:
буквы Валенсия, Каннегисер, Каплан, Прищепка —
струпья мазута в русской тени графитной,
косо секущей труху в ящике букиниста,
подле слезящихся фруктов осени, на глазированной площади,
где углы полны боевыми слонами сентябрьского света.
Я нигде не далеко и не близко. Я неопалим.
Дюралевый иноземец, я срезан проспектом Свечения:
я забыл, но что я забыл? Мир везде одинаков.
В мёртвых розариях Гасдрубал Великолепный тоскует под пианолу,
в штате Юпитер — Вега, под ложным огнём астр-военнопленниц,
с прохладным мечом Великого Моурави на лбу,
и там, где Водой, Светом и Газом жонглируют акционеры,
и там, на земле Луна, которая задарма нам досталась,
а теперь морочит суставы ума полукруглой приманкой
с каплей солёного конденсата у южного полюса,
с водомерками и луноходами. Луна-иноземка,
вся сдающаяся в аренду, как история государства российского,
с телевышками и шарманщиками, умыта персидской
сиренью, под ничейным низколетящим флагом,
мёртвый розарий с белокровными дёснами,
нигде не далеко и не близко, как и ты,
и на деле никак не выглядит, как и ты.
На люминесцентных съездах парламентов, шта се зове Убиством,
с грифонами горнообогатительных комбинатов
шагает медная Эта Действительность в натовском маскхалате,
ходит Нотариальной Конторой, Кассой Взаимопомощи,
Водой Газированной в кварце, граните и яшме,
Столиками Кафе, Долькой Лимона,
начинённая кронами кедров, как жестянка фугаса,
треплется об искусстве на лакейском английском наречье,
«юнкерс» несёт её в город Бейрут, в Дубровник и Танжер,
к нефтеналивным терминалам юности, звёздочкам парацетамола,
а в мёртвом розарии осень, как запертый шкаф, ничего не Делает,
ничем не Владеет, и не знает ни слова по-русски,
вцепившись в поручни кровеносных путей, препарирует почву,
зелёным стеклом пароходов течёт под юрисдикцией лунного тяготения,
и островами правит, чьи имена — Кондратий Рылеев, Леонид Каннегисер.
