Читали на квартире у Барсковой. А там много стихов в квартире этой читано бывало. Читано, обсосано. Брюквами зажёвано. Цветаеву помню, Хвостенко-Волохонского. Самого Драгомощенко, как сейчас помню, под палочку мою стихи читали. А тут мы. И тоже — Лёва, Маша, я, как норкнем к Барсковой под предплечье. Мне уже сам С. говорит, про вас, говорит, манифест писать пора: «Поэты сан-францисского декаданса». Жаль Мити нет, тот написал б. («Жаль Виктора нет, тот подсчитал б», — М. К.). А я вхожу, смотрю — усы да бороды в прожжённые заправлены фуфайки. Да леди в кофтах волосатые многоязыки. И варианта два: либо лучатся по-над золотым пенсне, либо заранее сычом над сыром вылупились. А я такое когда вижу, я сразу понимаю, ну, думаю, синтаксические сдвиги вы мои, иди тут, братцы, лесом. Тут под ногами у человека подкоп во фразовое ядро вырой, не заметит, по воздуху над ямой языка пройдёт. А что отсылки им мои, что тонкое звено общения с традищей. Лучше сраз в землю бессловесною монетой срезаться. Только вот у меня, когда такая она благодать за жабры вздёрнет, ещё другая струйка помаленечку включится. Я, как перед подобной катастрофой читательской чувствильности предстану, всегда думаю, ну, значит, будем про хуи читать, чё делать. Им что скульптуры мои ритмические кажь, тупо обидно, ведь не стихи ж ведь, — что про хуи гони, тоже обидно, ыть не уважает. А я, можт, про прекрасное и там и там… же ж переливы же ж, да — что там. Ну, я и говорю своим, внутри там, унижаться, думаю, — так с музыкой, а так, с хуёв, хоть что-то этих пережить заставим. Оно в таких ситуациях ещё чужое хорошо идёт. «Мой первый кулак», там. Потому что там, в какой-то момент, за его безбашенной сверхпрямотой проследовать до конца есль, там за ней открывается уже только тот путь, которым проследовать можно, как завещано нам, до конца за самим Малларме. Ну ничего, у меня как раз с собой, и что-то вроде «Кулака» припасено, и маллармянство, авось и выплывем в каскадах сих измышленного, но от того не менее реального дерьма. Ну, думаю, бы хоть не первым, оно и то мальца настроюсь. И тут ж вещалка зачинает, первым, грит, вот этот. И на меня. Ну я что делать. Из Киллиана эту вещь давай им — там, правд, про наркоту, ну, тож покатит. Там про хуи там тоже, кстати, есть. Но там поток такой главное, как-бы-бесформенная масса речи на тебя ревёт и, прокатившись, улетает. В воздухе тишь, зады окаменели, — ну, думаю, добился, назад дороги буквам строгим нет, гони вперёд, покуда крови в лёгких хватит. Даю своё, балансу ради, там два комочка эссеистики, ну, чтоб не заскучали, насилие над лгбт-людьми, раша-параша, и я весь такой тонкий и нежный, а от параши, дескать, всё ж не закрываюсь, — а там потом уже и «заложников не берём» момент приходит, да и чего, поздняк стрематься, когда написано всё ровно так, как есть, — так и читаю: « интересны те двое , что за хуй друг друга на свет ведут медленным коридором , выступая за край своей тёмной страницы ». И чую уже, шо всё, там не то шо уже колесница моя в прах проиграна — след от обода от ея, и тот не отбросит на сию беспросветность беспочвенной бесчеловечности тени. Ну, тогда, думаю, ладно. Было б что потерять. И отбросив деревянные ноги, на которых доселе держал ковылять свою речь, передаю там по внутренней пневмопочте: запускай метроном. А у меня есть у меня перевод такой, из Целана, там где моя музыка, ну, она уже, ну, в общем, почти там же летает, где у него. Ни хуя непонятно — но вот я музыку эту слышу, точно биенье иначе не слышимой мыши мышления в ухе ночном. Там в другом трабл, я там это просто читать даже себе вслух не могу, потому что таким молотом по солнечному сплетению проходит, что меня просто хуже, чем когда Митя скурочился, скручивает. Потому что музыка эта, она, когда если палец запустишь и достаточно хоть слегкца в ту-самую жилу его окунуть, там потом звуков других вообще не остаётся, один вокализ метрономной стрелы. Я когда думаю об этом даже, сам себе плачу, а что делать. Короче, это ж тоже про хуи на самом деле, только в ином смысле («только высшая степень ея»).
