Попросился посидеть в приемной комиссии актерского факультета. Первый отборочный тур - самый интересный: отсев случайных и сумасшедших.
Прослушали четыре десятки.
Был парень, который читал «Облако в штанах». Прочитав пару строк, он резко и неуклюже запрыгнул на педагогический стол, наклонился прямо к лицу преподавательницы и прочитал сумасшедшим шепотом: «Хотите, буду от мяса бешеный, хотите, буду безукоризненно нежный?..».
-Хочу, чтоб ты слез с моего стола, - стойко ответила преподавательница.
Была девочка в коротком летнем платье. Она пела и делала колесо, подводя комиссию под статью.
-Скажите, вы безумная? - спросил ее педагог.
-Нет, у меня есть зубы! - оправдалась на слуховую галлюцинацию запыхавшаяся девочка.
Было интересно, как с 2014 года изменился репертуар поступающих. Оказалось, никак. Девочки c устойчивой психикой все так же читают Ахматову, с раскаченной - Цветаеву. Мальчики потемпераментнее берут Есенина с Маяковским, те, что от головы - Бродского. И все поют песни из советских кинофильмов, пытаясь угодить преподавательской ностальгии.
-Почему вы все поете песни моего детства? - спросил самый старший из педагогов.
-Я могу спеть песню своего детства! - бойко вызвался абитуриент.
-Ну, давайте…
Абитуриент вышел и спел:
«Я считаю бабки, объезжаю пробки.
Я без гонорара не хожу на их тусовки.
Пацаны на травке, мы на тренировке.
Я все так же обожаю белые кроссовки».
-Чей это шедевр? - уныло остановил педагог.
-Композитор Алексей Долматов, - рисково подтрунивал поступающий.
Вспомнил слова Ширвиндта: «В советское время нужно было потратить какое-то время, чтобы эмоционально разжать актера, а сейчас нужно потратить время, чтобы хоть немножко зажать его для пристойного вида».
В перерыве я вышел во дворик института. Увидел переживающих родителей, которые высматривали через забор своих детей. Увидел ребят, снимающих влог «Поступление в театральный 2026». Увидел не поступившую девочку, которая рыдала так сильно, что у нее на белоснежной шее короткими молниями вздулись вены. Она плакала и никак не могла уложить свою гитару в непослушный чехол, от этого она раздражалась, кричала, никого уже не стесняясь, рычала, как зверь. Все смотрели на нее с жалостью, но боялись подойти.
Я вспомнил, как меня cкинули в ГИТИСе с третьего тура, и я бежал вниз по Малому Кисловскому, захлебываясь слезами и соплями. Бедная мама! Она неслась за мной, не успевая, и кричала: «Феликс, ну это же не смерть! Никто же не умер!», а я орал на нее, как будто это она во всем виновата, что лучше бы я умер. И еще две недели, пока Константин Райкин не реабилитировал меня похвалой и допуском к следующему туру, я верил, что смерть лучше проигрыша.
Эх! Знал бы я тогда, как ничтожна будет награда за эти и многие другие слезы…
Как я хотел все это рассказать утопающей в слезах девочке, но только смертник мог бы подойти к ней в этот момент.
Из сорока увиденных мною абитуриентов один был на грани гениальности.
Парень, только из школы, немножко недужный, читал монолог князя Мышкина про смертную казнь. Там есть такое: «Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти‑то четверть секунды всего и страшнее». Когда он дошел до слова «склизнет», из его глаз вышли, как по заказу, две блестящие струи. Одну из них он вытер пальцем, а другая скатилась к губе, и он ее снял языком. В коротком монологе он успел разозлиться, просветлеть и воспарить в конце.
И вот надо же, его не взяли.
-Почему? - спросил я знакомого педагога, когда не увидел его в списке.
Педагог ответил, что парень хороший, «но эта чашка чая для другого ВУЗа».
Частая в нашем деле история.
И хорошо, когда эта чашка встает в чей-то сервант, но обыкновенно их разбивают на тесной кухне за неимением места.
