Здравствуйте, своё имя, я заменил, надеюсь не проблема.
Алан не знал, как это случилось. Ещё минуту назад он стоял у алтаря, поправляя свечи, и всё было правильно. А теперь его прижали к стене исповедальни, и он не сопротивлялся.
— Ты чего творишь? — прохрипел Алан, но голос сел.
— То, чего вы хотели, отче.
Алан выдохнул. Руки опустились, плечи обмякли. Он стоял и смотрел куда-то в сторону. Пуговицы на его рясе расстёгивались одна за другой. Медленно.
— Говард, — начал Алан.
— Молчите, отче. Вы сами хотели. Я видел ваш взгляд. Ещё на Пасху.
Алан замолчал. Его опустили на колени, не грубо, но твёрдо. Алан смотрел перед собой. Он не верил, что это происходит на самом деле. Он, священник, который вчера принимал исповедь.
— Откройте рот.
Алан открыл. Зажмурился, когда член коснулся его губ. Он вздрагивал, сжимал пальцами края рясы. Кто-то положил руку ему на затылок, придержал.
— Глубже, отче. Вы же хотели. Вы всегда хотели.
Алан заплакал — без звука. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь со слюной. Но он не остановился, наоборот, брал глубже, давился, сглатывал. Кто-то двигал бёдрами плавно, ритмично.
— Хороший, — услышал он. — Хороший, отче.
Алан кончил, даже не касаясь себя. Просто стоя на коленях, мокрый от слёз. Его плечи задрожали.
— Встаньте.
Алан встал, шатаясь, не вытирая лица. И потом что-то в нём щёлкнуло. Стыд ушёл, осталась только злость — на себя, на того, кто стоял напротив. На то, что позволил этому случиться.
— А теперь, — голос Алана стал низким, чужим.
— Теперь, Говард, моя очередь.
Алан схватил чужую рясу, развернул чужое тело и бросил лицом на скамью. Грубо, так что дерево охнуло под весом.
— Ты думал, я буду твоим мальчиком? Послушным, нежным, исполняющим приказы? — проговорил Алан, наваливаясь сверху, прижимая чужим телом.
— Думал, что это ты сломаешь меня?
— Я, отче…
— Молчи, ради Бога.
Алан укусил чужую шею, сильно, почти до крови. Одним рывком стянул чужие штаны, даже не расстёгивая. Плюнул в ладонь. Вошёл резко, без подготовки. Юноша услышал, как Говард внизу закричал негромко, сквозь зубы.
— Терпи, — сказал Алан, начиная двигаться. Жёстко, глубоко, с каждым толчком вбивая чужое тело в дерево.
— Ты сам сподвиг меня на такое. Это наш общий грех.
Он двигался с каким-то отчаянием, будто хотел вытрахать из себя того слабого плачущего священника, который минуту назад стоял на коленях.
— Отче… — услышал он.
— Какой я тебе отче? — Алан схватил чужие волосы, потянул на себя, заставляя спину выгнуться.
— Я тот, кто тебя сейчас имеет. Запомни это.
Он ускорился. Вбивался жёстко, почти жестоко. Чувствовал, как чужие мышцы сжимаются вокруг него, как дрожит тело под ним. И когда услышал хрип, кончил сам. Глубоко, со стоном, уткнувшись лицом в чужую спину. Они лежали так: Алан сверху, всё ещё внутри. Он чувствовал, как пульсация постепенно затихает.
— Ненавижу вас, отче.
Алан вышел. Поднялся. Быстро натянул рясу, не глядя на того, кто остался лежать на скамье. Не комментируя услышанное.
— Завтра на утреннюю, — сказал он глухо.
— Не опаздывай.
Алан вышел в алтарь, прислонился к стене. Руки дрожали. В горле стоял привкус меди и слёз. Он опустил голову и увидел, что ряса спереди мокрая и не понять уже, в чём она, будь то сперма или слёзы.
— Господи, — выдохнул он. — Господи, что ж я наделал.
