Вопрос о «конце истории» сформулирован Кожевым в его обычной манере — как интеллектуальная провокация. Как нечто, требующее сопротивления мысли, контраргумента, возражения. А как же безграничность человеческого познания, технологические изыскания на тему бессмертия? То самое сопротивление мысли реализуется, как правило, через подстановку на место кожевского тезиса карикатуры — будь то всеобщий мир и процветание (великоинквизиторский «рай на земле»), гибель человечества или технологическая сингулярность, упраздняющая антропогенную тематику, на которой был так сфокусирован Кожев — и с облегчением или тревогой обнаруживают, что ничего подобного пока не произошло. Любая схожая операция предполагает прекращение событийности. Кожев имеет в виду принципиально иное — связанное с ключевым тезисом Кожева о природе человека. Тезис о конце истории — теорема внутри кожевской антропологии, и её убедительность зависит от принятия исходного определения человека через негативность. Основание этого определения — то, что Кожев называет исторической верификацией, к которой мы вернёмся ниже.
По Кожеву, который заимствует это прочтение у Гегеля, человек есть отрицающая негативность. Всё, что выглядит утверждением жизни, всегда устроено как отрицание. Негативность — способность «не желать того, что он есть и делать того, что он не есть». Формулировка может показаться авторской аксиомой — в действительности за ней стоит аргумент. Всякое высказывание — уже негация: назвать предмет значит отграничить его от всего, чем он не является. Дискурс — последовательность таких отграничений. Существо, лишённое негативности, лишено дискурса. Самосознание — способность сказать «я не есть только то, что я есть» — конституировано негацией, обращённой внутрь. Убрать эту дистанцию субъекта к самому себе значит убрать проект, идеал, неудовлетворённость собственным бытием, то есть вернуть субъект в непосредственное тождество с данным. Оппонент, отрицающий примат негативности, в акте отрицания совершает то, что оспаривает: пользуется негативностью, отрицая негативность. Перформативное противоречие устанавливает необходимость негативности. Вопрос о её первенстве перед разумностью, рецептивностью, социальностью остаётся дискурсивно неразрешимым, и мы вернёмся к нему ниже. Здесь достаточно зафиксировать: негативность работает как условие возможности дискурса, самосознания и действия — всего того, без чего человеческое существование неотличимо от животного пребывания в тождестве с данным.
Из этой конститутивной негативности вырастает всё, что выглядит утверждением жизни, и всё, что выглядит её разрушением, — потому что и то, и другое устроено как отрицание. Любая данность — установившееся соположение элементов, их качеств и отношений, любой гомеостаз — провоцирует отрицание: человек привносит различие в равновесие именно потому, что он и есть процесс производства различий. Медицина отрицает болезнь, инженерное дело — природные ограничения, труд — материал-сырец или необработанную совокупность данных, революция — конкретный общественный порядок. Человеческое существование «не определяется окончательно и бесповоротно "естественным" местом, которое он занимает в мире; он может изменить свою "природу" и, так сказать, преодолеть предписанные ему границы». Чем могущественнее и изощрённее становится человечество в технологическом плане, тем пуще работает «отрицание» — полная регенерация или пересадка органов, перенос сознания на неорганический носитель — каждый из этих проектов есть негативность, доведённая до крайности, отказ принять любое природное ограничение. Кожев иллюстрирует это анекдотом о рыбе, вообразившей себя дятлом: природа устраняет безумцев, отклонившихся от своей «сущности», и человек — единственное существо, чья «титаническая сила» навязала миру собственное безумие и уцелело.
