Метафизика любви и речи влюбленных
Когда любовь объявляется чем-то возвышенным, то все, что не вписывается в это, – а это огромная часть человеческого, – воспринимается как нечто неправильное, чего не должно быть в настоящей любви. В результате люди молчат.
Молчат о своих желаниях, потому что боятся показаться низменными. Молчат о сомнениях, потому что если это судьба, то сомневаться нельзя. Молчат о фантазиях и сексуальных потребностях, потому что секс часто остается где-то на периферии как нечто вторичное, грязное. Молчат о том, что иногда хочется побыть одному, потому что настоящая любовь не должна оставлять места для одиночества. Молчат о том, что партнер раздражает мелочами, потому что если любишь должен принимать все безусловно. Молчат о том, что иногда завидуют свободе друзей, потому что если это судьба зависть не должна возникать. Молчат о желании иногда почувствовать себя желанным кем-то другим, потому что даже мысль об этом кажется предательством. Молчат о том, что секс стал рутиной, потому что в настоящей любви главное душа, а не плотские нужды. Молчат о том, что иногда хочется кричать или плакать без объяснений, потому что гармоничные отношения не допускают хаоса эмоций. Молчат о том, что иногда чувствуют себя одиноким в своей же жизни вдвоем, потому что признание этого якобы разрушает иллюзию мы одно целое. Молчат, молчат, молчат, а потом – вдруг разошлись, не сошлись характерами, не судьба, хотя на самом деле просто никто не решился сказать вслух, что-то, что требовало риска и смелости быть.
Казалось бы, как это связано с метафизикой любви? Но вглядитесь, – обычно молчание скрывает страх утраты, молчат там, где боятся, что сказанное может надломить отношения и как следствие потерять их. А это в свою очередь возможно там, где есть идеализация отношений как самоценных, главное – как чего-то, что лишено личных усилий, твоего риска и ответственности. Я не сомневаюсь, что за всеми формами молчания стоят психологические причины, страх конфликта, травмы, неумение говорить словами о чувствах и т.д. Эти объяснения фиксируют реальные механизмы поведения, но вопрос остается открытым, – почему именно это оказываются под запретом? Чтобы понять это, приходится выйти на уровень тех представлений о любви, которые структурируют саму возможность говорить. И здесь-то мы и находим метафизическую модель любви, то есть онтологическую схему, при которой любовь мыслится как событие высшего порядка, как обнаружение заранее существующей сущности. Тут не то, что лишнего вопроса нельзя задать, тут дышать стоит осторожно, – как бы не спугнуть!
В такой картине любовь приобретает статус идеала, обладающего завершенностью, но главное, в ней человек избавлен от необходимости выбора и ответственности перед ним, и как только любовь мыслится в этих категориях, возникает нормативная структура переживания, – идеал начинает функционировать как критерий допустимого, и все, что указывает на противоречие, конфликт или неоднозначность, попадает в зону подозрения. Отсюда возникает понимание, что есть нечто соответствующее настоящей любви, и нечто, что ей не соответствует, – что и создает пространство молчания. Весь пласт земного не исчезает из опыта, но такие переживания начинают восприниматься как нарушения идеала, выглядящие как нечто, что должно было бы отсутствовать, если любовь подлинная. Следовательно, их выражение оказывается проблематичным, а признание подобного опыта интерпретируется как свидетельство дефекта самой любви. Ну вот это вот все, что мы любим: – Ты что сомневаешься в моей любви, собака такая? Да как ты можешь!
И тут и возникает молчание, – в столкновении с противоречием между реальным опытом и нормативной картиной любви. Однако отказаться от идеала оказывается трудно, потому что этот идеал придает отношениям смысл и оправдание. В результате выбирается стратегия – не ставить идеал под вопрос, а исключить из речи все, что с ним не согласуется. Молчание становится способом сохранить метафизическую конструкцию, не разрушая ее прямым столкновением с реальностью.
