Прочел взахлеб "Легенду о Карагай" Михаила Калужского. Отчасти потому, что это по объему совсем небольшой роман — 144 страницы. Отчасти — по двум другим причинам, о которых я скажу ниже.
Это роман особенной формы, а я такие вещи страшно люблю. Собственно, вот "Волны гасят ветер" братьев Стругацких — это роман в документах. Не полностью, там есть комментарии Максима Каммерера, но все-таки. Другой пример — "Обладать" Антонии Байетт: отчасти это роман в письмах и стихах, где сказано больше, чем кажется. Третий пример: "Египтолог" Артура Филлипса (который я имел честь перевести на русский) — роман, так сказать, в дневниках. Этот прием я бы назвал разновидностью — и где-то антитезой — "ненадежного рассказчика". Потому что письма, дневники, любые другие документы эпохи, как знает любой, кто с ними работал, врут. Вовсе не обязательно намеренно. Они врут по недосмотру, по недопониманию, по халатности, по равнодушию, как угодно еще. Врут учебники, врут газетные статьи, врут медицинские карты. Ненадежный рассказчик врет обычно с умыслом, а документ врет, так сказать, объективно.
"Легенда о Карагай" — "роман в 40 некрологах". Ну, почти. Ибо (а) в романе есть четвертая часть, состоящая вовсе не из некрологов (минимум формально), ну и (б) по аннотации ожидаешь, что все некрологи будут касаться одного человека — советского и российского композитора Максима Арнаутова (1918—2010), однако некрологов по случаю смерти Арнаутова — всего тринадцать, остальные — о других людях, "сыгравших свою роль в жизни великого маэстро".
Но — и это важнее всего здесь — каждый документ врет по-своему. Поэтому восстановление черепа по лицу, как выразился Аркадий Арканов, возможно. И это такая чисто журналистская работа. Надо всё прочесть, создать модель событий, уяснить точки разрыва, сопоставить даты, сделать скидки на восприятие авторов документов (в каждом случае свою — мотивации у всех разные). Я проделывал эту работу сотни, если не тысячи раз, — всегда, когда готовился к важному интервью, на которое нельзя приходить неподготовленным. Это вторая причина, почему я прочел "Легенду о Карагай" быстро. Как-то я, видимо, привык в таких случаях скользить глазами по тексту, отбрасывая некоторую официальную шелуху, отмечая цифры (цифры — это важно; сопоставление цифр дает иногда вообще всю канву), размечая карту искажений информации и помня каждую минуту гениальное набоковское ("Истинная жизнь Себастьяна Найта"):
...все, что тебе говорится, по сути тройственно: истолковано рассказчиком, перетолковано слушателем, утаено от обоих покойным героем рассказа.
К роману Калужского эпиграфом стоят стихи Сергей Гандлевского примерно об этом ("...с какой — не растолкуют — стати, / И то сказать, с какой-такой / Я жил и в собственной кровати / Садился вдруг во тьме ночной..."), но слова Набокова подошли бы тоже. Я, правда, пока читал, придумал еще два эпиграфа. Из "Лунь юй": "...И ничего не скажу тому, кто не скажет ни слова о трех углах квадрата, когда ему объясню один угол", — и из Иосифа Бродского: "Я любил немногих. Однако — сильно".
Что утаил от всех покойный герой рассказа, композитор Арнаутский с инициалами М.И. Дунаевского? Скажем, отчего он, лауреат Сталинской премии за "Кызылкумскую рапсодию", попал в 1953-м на Лубянку, а потом был отпущен? Отчего он в середине 1960-х вдруг поехал преподавать в сибирский городок Верхнетурминск, где и написал свою единственную оперу по мотивам тойчинских сказаний — "Легенду о Карагай"? Что там случилось, в этом Верхнетурминске, что оперу запретили — и вроде далеко не только за идеологию? А почему потом Арнаутов вдруг переключился на музыку к кинофильмам и детским мультикам? Есть ли вообще какая-то логика в его творческих крутых поворотах? "Я спросил его, почему он так много писал для виолончели. Он как-то холодно усмехнулся и ответил, что для всех струнных много писал".👇
