Сегодня был не лучший день. Вечером зябкая тьма ввалилась в наш подвал. Ночь — не столько время суток, сколько состояние души. К нам уже никто не придёт; оставалось только дождаться утра...
Лис закурил и каким‑то совсем чужим голосом сказал: "Нужна полная мобилизация…"
Кирюша подхватил: "Великая Отечественная длилась четыре года, у нас же пятый пошёл…"
— "ВОВ?" — спросила я; вопрос был больше к себе, чем к ним.
В голове замелькали сцены: боль и отвага наших пращуров, лица, которые нельзя забыть. Наверное, война во мне где‑то на генетическом уровне...
Рассвет прояснился в будто бы неясном свете. Очередь за хлебом растянулась по улице: бледные, прозрачные женщины с уставшими глазами; дети с преждевременно взрослыми лицами. Пустые полки магазинов, запах — то ли пыли, то ли потерянных надежд... Какая‑то особенная зябкость.
На заводе ровно шёл конвейер; люди работали вдвое дольше — у многих глаза были как у привидений. Двенадцать часов без выходных: тот, кто опоздал, не просто лишался премии — по цеху ходили слухи о "реальном сроке", и люди говорили шёпотом, потому что боялись.
За станком — мальчик лет двенадцати: тонкие руки дрожали от усталости, на коленях — синяки. Он так и не узнал, куда уходит детство, просто однажды он проснулся взрослым. Я обратилась к Лису: "А твоему вроде 12 в этом году?".
Или вот Старик — чей‑то отец или дед, он держался из последних сил; руки дрожали, но он не уходил. Он снимал очки, протирал лоб, и в его складках была вся история страны.
"Вы же просили помощь, — сказал он тихо. — Я ещё могу стоять."
Разве нужно их лишать пенсии?
Круглосуточные детсады и интернаты: дети в кроватках, матери на смене.
Наши дети, будучи младенцами, не познают силы материнской любви...
Письма приходят всё реже... огромные, несоизмеримые потери, поломанные судьбы...
"Какие ещё "прелести" вы хотите применить сейчас?" — спросила я тихо.
Кирюша молчал.
Лис сжал окурок так, что бумага захрустела; из его глаз вырвался такой взгляд, что никакие слова не понадобились.
— Работаем, братья.
