Некстати подумал — это, как сказал бы Вебер, а за ним и Хабермас, «промежуточное рассмотрение», — что даже не уходя далеко от классика, мы могли бы мысленно поиграть с некоторыми известными категориями Макьявелли.
Например, принчипе должен обладать особого рода достоинством, virtú, это все знают, это крутизна, но нужна еще и Фортуна, и это тоже все знают. Ну и что она любит молодых и рьяных, это тем более все знают.
Теперь смотрим.
Классик — с его смесью мизогинии и и мизантропиии — предполагает, что молодой, наглый и любимый Фортуной принцепс обопрется на народ, задавит готовых его, принцепса, предать нобилей и спасет страну.
Проблемой может быть только то , что вирту перекочует от одного народа к другому, хоть ты тресни. Но надежды все-таки вопреки всему — и даже вопреки очевидностям — на принцепса.
Но это все в Италии.
Там тепло.
Между тем, возможны многочисленные иные комбинации. Например, у народа сохраняется вирту, а у принцепса исчезает и вирту, и фортуна. Или фортуна у знати, а вирту у принцепса.
Вот это исчезновение Фортуны при сохранении хотя бы ослабленной вирту — это довольно интересный случай.
Они ж меня злодеем нарекли, — говорит пушкинский Борис, который мог бы еще ого-го, несмотря на кровавых мальчиков в глазах. Русский православный писатель думает, что злодеяние прорастает историческим и личным поражением. А циничный католик и криптоязычник считал бы иначе. Фортуна и вирту — это два независимых друг от друга каузальных ряда, и героизм состоит в отчаянном действии-вопреки. Это вообще ошибка, и тот же Фрйер, который писал об этике исторического часа, ошибался и вообще, и применительно именно к своему историческому часу. Потому что его исторический час — это был час Гитлера, и успех Гитлера означал бомбежку Дрездена англичанами, в пламени которой сгорят его мать и сестра. Но это конкретика. А вообще он ошибался, заостряя взгляд на условиях удачи, между тем, как не менее важны условия неудачи. Например, вирту знати против Фортуны правителя. Или вирту народа против Фортуны знати и правителя. Или вирту народа против правителя — без Фортуны, без вирту.
Впрочем, ученый не должен использовать категории политической мифологии без крайней нужды.
Он должен использовать их только при крайней нужде.
Как говорил, цитируя Вергилия, Карл Шмитт
res dura et regni novitas
me talia cogunt moliri.
Это все очень и очень сомнительно.
Dura res sed res, ответим мы немецкому юристу.
А regni novitas — это вообще утопия.
