Аромат, который пережил огонь
Она сидела в кресле напротив меня — ухоженная, с умным взглядом человека, который провел не один час в самоанализе. Но в глубине зрачков, там, где логика отступает перед бездной подсознания, плескался холодный, липкий страх. «Я знаю, что могу больше, — сказала она, теребя рукав мягкого свитера. — Но каждый раз, когда нужно выйти в центр зала, сказать миру: „Вот она я, смотрите“, — у меня будто кто-то перекрывает горло. Как будто за проявленность бьют. Насмерть».
Я кивнул, попросил ее закрыть глаза и просто дышать. Я не вожу экскурсии в прошлые жизни, я лишь держу фонарь в темном коридоре памяти. И вот что она увидела.
Сначала пришел запах.
Не картинка, нет. Запах лаванды, смешанный с горьковатой полынью и сладкой пыльцой жасмина. Так пахнет только в старых аптекарских лавках, где на деревянных стеллажах не просто товар, а разлитое в склянках время.
Она стояла за прилавком. Руки, уже не ее, нынешние, а другие — смуглые, в крошечных шрамах от шипов роз, — перетирали в ступке сухие лепестки. Она была травницей и парфюмером. Маленькая лавка в тени городской стены, но слава о ней шла до самого замка на холме.
Она не просто смешивала ингредиенты. Она пела им. Низким, грудным голосом, почти мурлыкая, она вплетала в спиртовую основу или масло жожоба нечто большее, чем травы, — вибрацию своей души. Она называла это «дыханием намерения». Когда она готовила эликсир для баронессы, отчаявшейся родить наследника, она каждое утро шла в лес, находила цветок дикой фиалки и просто держала его в ладонях, согревая своей любовью к жизни. Она говорила с флаконами, как с живыми. И они оживали.
Видение было ярким, почти осязаемым. Люди в богатых одеждах приходили тайком, оставляли кошельки с золотом и получали взамен маленький пузырек. Исцеление от меланхолии, возвращение мужской силы, легкие роды. Она была счастлива. Она чувствовала себя проводником.
А потом пришел Он.
Тяжелые шаги, звон шпор по каменному полу. В лавку, пригнувшись в дверном проеме, вошел брат барона — военный советник, закаленный в боях, с лицом, рассеченным старым шрамом, и глазами цвета оружейной стали. От него пахло не ладаном, а кожей доспехов и холодным потом амбиций.
Он не просил, он приказывал. Ему нужен был яд. Не просто яд, а тот, что не оставит следов, тот, что пахнет весенними цветами, но несет смерть. Семья барона должна была угаснуть. Его старший брат был слаб здоровьем, а теперь, когда баронесса наконец понесла дитя, все планы рушились. Он, военный советник, привык брать власть силой, но здесь требовалась хитрость. Он хотел убрать наследника и самого барона чужими руками, чтобы земли и титул перешли к нему, «доблестному защитнику королевства».
Я видел, как моя клиентка вздрогнула в кресле. Пальцы сжались в кулак. В той, прошлой жизни, она выпрямилась. Сказала твердо, глядя в эти стальные глаза: «Я вкладываю в свои творения жизнь, а не смерть. Мой дар — для исцеления, а не для войны. Ищите себе другого оруженосца для ваших интриг, советник».
Военный побагровел. Он привык к тому, что его боялись. А эта женщина с флаконами даже не опустила взгляд.
«Тогда твой дар умрет вместе с тобой, глупая знахарка, — прошипел он, и шрам на его щеке побелел от ярости. — Ты выбрала сторону проигравших».
Огонь.
Я попросил ее не убегать из воспоминания, как бы страшно ни было. Она задыхалась. В регрессе она кашляла от едкого дыма, который наполнил ее лавку. Ее не связали, зачем? Дверь подперли бревном снаружи по приказу советника. Флаконы с драгоценными маслами лопались от жара, и в воздухе стояло безумное, прекрасное благоухание умирающего сада.
В тот момент, прижавшись спиной к горячей стене, она испытала то, что и стало травмой нынешней души. Это был не страх боли. Это было Разочарование.
— Я всю жизнь сеяла свет, — шептала она губами той сгоревшей травницы. — Я лечила, любила, отдавала. И за это? За это меня просто сжигают, как мусор? Значит, моя доброта — это слабость? Значит, лучше было быть как все? Тише, незаметнее, злее?
