Закон о домашнем насилии в России уже много лет остаётся одной из самых острых и поляризованных тем. Дискуссия традиционно заходит в тупик из-за споров о содержании конкретных норм: что считать насилием, нужны ли охранные ордера, не приведёт ли закон к «разрушению традиционных ценностей» и вмешательству в частную жизнь. Мы предлагаем посмотреть на проблему под другим углом. Нам нужен не столько закон с детально прописанными и неизбежно спорными механизмами, сколько рамочный закон, который установит саму норму: домашнее насилие — это не «личное дело», а проблема, заслуживающая общественного внимания и правовой оценки.
Сила рамочных законов заключается в способности менять культурные коды, то есть в их «схематизирующей функции».
В истории полно примеров того, как новые нормы меняли культуру и саму ментальность народа. В 1864 году в России была проведена судебная реформа, и на местах появились крестьянские волостные суды. Крестьяне в них участвовали, сталкивались с писаным законом и документацией. Это, по мнению историков, пусть и медленно, но способствовало проникновению писанного закона в практику крестьянской жизни и, что особенно важно, развитию правовой культуры в среде крестьянства. Закон выступал не карательным инструментом, а школой, которая приучала людей мыслить в категориях права, а не только обычая или силы.
Более свежий и яркий пример — борьба с расовой сегрегацией в США. В 1896 году Верховный суд в деле «Плесси против Фергюсона» заявил, что «законодательство бессильно искоренить расовые инстинкты». Расизм считался данностью. Однако через 60 лет, в деле «Браун против Совета по образованию», суд встал на противоположные позиции: сегрегация, по мнению судей, формирует у людей чувство неполноценности, «которое может затронуть их сердца и умы таким образом, что это будет невозможно исправить». Судья Брейер позже добавлял, что сегрегация — это не только вопрос географии, это «увековечение кастовой системы» . Суть в том, что изменилось именно понимание роли закона: он перестал фиксировать существующий порядок вещей (даже если тот основан на якобы «неискоренимых инстинктах») и начал его менять.
Роль рамочного закона: сигнал, а не инструкция.
Исследования показывают, что проблема домашнего насилия в России существует на фоне сложного сочетания формальных и неформальных норм. Существует, с одной стороны, склонность решать проблемы «внутри семьи» и «культура молчания» (по данным ВЦИОМ, значительная часть россиян считает, что проблемы следует решать внутри семьи, а внешние обращения пока менее распространены). С другой стороны, опросы фиксируют и снижение толерантности к насилию — общество меняется, особенно молодёжь, которая в отличие от старших поколений чаще выступает против прощения даже единичного случая применения силы . Эта двойственность — классическая ситуация, где неформальные практики (обычаи) конфликтуют с потребностью в ясной правовой оценке .
В такой ситуации попытка прописать всё до мелочей содержит в себе риски. Во-первых, в российских реалиях чрезмерная детализация формальных правил (как в ведомственных инструкциях) не устраняет неопределённость, а, напротив, порождает произвол, так как контролирующие органы получают властный ресурс «истолковывать» двусмысленности в свою пользу. Во-вторых, столкновение с непроработанными нормами вызовет новую волну протестов консервативной аудитории, которая уже блокировала предыдущие инициативы. Именно поэтому нужен рамочный закон. Его задача — не прописывать каждый шаг полицейского или судьи. Его задача — официально, на высшем уровне, заявить: домашнее насилие — это неприемлемо; это не «бытовой конфликт», а нарушение прав человека; государство видит эту проблему и берёт на себя ответственность за её решение, создавая инфраструктуру помощи.
Такой закон изменит социальную рамку. Он даст жертвам легитимное право искать защиту (сейчас многие не верят в реальную помощь). Он даст правоохранительным органам ясный сигнал, что эта сфера — в их зоне ответственности. И, что особенно важно, он запустит долгий процесс изменений в массовом сознании.
