Уязвленная и гнилая часть печени безжизненно свешивается: другая — пульсирует и резкими толчками, безумная, разрывает сосуды. Жрец, осознав бесчисленных бед знамение, истошно восклицает: О всевышние! Возможно ли мне, какова бы ни была ваша воля, её передать народу? Не умилостивил тебя, о Юпитер, я этой жертвой! Но подземные бесы во чрево этого жертвенного быка вселились! Страшимся богопротивного! Но со страхом грядёт бóльшее! Да отвратят же боги увиденное, да обратят нам во благо! Да не будет веры сим кишкам! Да будет это всё злокозней и ошибкой Тага-провидца, искусства предсказательного законодателя!
Так обернувшуюся судьбу этруск объяснил; многое же, утаив, под словоблудием скрыл.
#️⃣Согласитесь, при всей обнаженной омерзительности этого зрелища Лукану удалось сделать его завораживающим, цементирующим взгляд читателя, подобно цепенеющему страху перед чем-то ужасным. И тут я не мог не вспомнить, наверное, самое замечательное исследование ужаса, принадлежащее перу малоизвестного Леонида Липавского. Привожу лишь отдельные фрагменты его рассуждений:
7.
Что касается чувств ужаса, отвращения, любви, радости и т.п., то при рассуждении о них делаются всегда следующие три ошибки.
Первая ошибка заключается в их утилитарном толковании. Люди, скажем, боятся змей, потому что они опасны. На возражение, что змей боятся и те, кто не знает, что они опасны, отвечают ссылкой на инстинкт, на передачу страха к определенным вещам по наследству. Все это искуственно и наивно, попросту неумно. Есть множество безвредных вещей, возбуждающих непоредственно страх, и множество опасных и вредных, его не возбуждающих. Да и само явление страха вовсе не так уж полезно для сохранения жизни: страх расслабляет, парализует либо лишает обычной толковости, изматывает все силы в кратчайший срок. Интересно, какую пользу приносит кролику сковывающий его страх под взглядом змеи? Или кенгуру, который при внезапном испуге умирает от разрыва сердца? Все это говорит о том, что страх возник не как полезное приспособление, он первичен, вездесущ и самостоятелен,и только частично, в небольшой доле использован полезно, в целях предосторожности среди бесчисленных опасностей жизни. <…>
Желе.
Ребенок плачет от испуга, увидев колеблющееся на блюде желе. Его испуг подрагивание этой, точно живой, аморфной и вместе с тем упругой массы. Почему? Потому ли, что он счел ее живой? Но множество иных, подчас опасных действительно живых существ, не вызывает в нем страха. Потому ли, что жизненность здесь обманчива? Но если бы желе на самом деле было живым, оно было бы никак не менее страшным.
Пугает здесь, следовательно, не вообще одушевленность (подлинная или имитация), а какая-то как бы незаконная и противоестественная одушевленность. Органической жизни соответствует кон центрированность и членораздельность, здесь же расплывчатая, аморфная и вместе с тем упругая, тягучая масса, почти неорганическая жизнь.
Что касается первого, то помимо всего перечисленного, отвратительны и страшны вообще все внутренности: мозг, кишки, легкие, сердце, даже живое мясо, все вообще соки тела.
9.
В основе страха, вызываемого консистенцией и цветом, лежит страх перед разлитой, неконцентрированной жизнью. Такой жизни должны соответствовать и специфические звуки, - хлюпанье, глотанье, засасывание, словом, звуки, вызываемые разряжением и сдавли-ванием. Но жизнь вообще молчалива, и о ее звуках рассуждать трудно.
Гораздо характернее для нее пространственная форма. И это второй главный страх: первый - консистенции, второй - формы.
11.
Первый страх - перед консистенцией, второй - перед формой, третий перед движением.
Обычное наше движение - концентрированное: к одному концу приложена сила, другой конец под ее воздействием пассивно меняет свое положение. Это движение по принципу рычага.
Но глубже и исконное его - колыхательное движение жизни, при котором нет разделения на активные и пассивные элементы, все по очереди равноправны.