В античном сознании сон и смерть были тесно связаны. Не случайно Гипнос и Танатос — братья-близнецы, дети одной Ночи. Эта амбивалентность отражалась и в колыбельных. С одной стороны, песня призывала сладкий, целебный сон — «бальзам для тела» (Пиндар), «гостя, который освобождает от забот» (Софокл). С другой — в ней могли звучать мягкие угрозы, призванные удержать ребенка от бодрствования. В греческом фольклоре существовали женские демонические фигуры — Ламия и Мормо, которыми пугали детей. Ламия, по преданию, была прекрасной царицей Ливии, возлюбленной Зевса; Гера отняла у нее всех детей, и в безутешной ярости она стала похищать и убивать чужих младенцев. Имя Мормо родственно слову морфей — так звали одного из сыновей Гипноса, но здесь оно обернулось своей пугающей стороной. Упоминание этих фигур в колыбельных (а косвенные свидетельства об этом есть у Аристофана и в позднейших схолиях) выполняло ту же функцию, что и русский «бабай»: страх как средство усыпления.
Помимо текстов, существуют вещественные свидетельства. При раскопках по всему Средиземноморью найдены терракотовые и бронзовые погремушки (platagi), а также глиняные фигурки животных с колесиками — игрушки-каталки. Их обилие говорит о том, что мир младенчества был насыщен звуками и предметами, призванными успокаивать или отвлекать. Колыбель (cunae на латыни, liknon — корзина-плетенка — в греческом) была особым пространством, часто украшенным амулетами от сглаза.
В Помпеях и Геркулануме найдены трогательные граффити, одно из которых гласит: Mater, ad te volo («Мама, я хочу к тебе»). Надпись оставлена, вероятно, взрослым человеком, но она фиксирует ту самую глубинную связь, которая питала традицию колыбельных.
Суммируя разрозненные свидетельства, можно предположить, что античная колыбельная обладала следующими чертами:
-Простой ритм и повторы. Имитация укачивающего движения требовала устойчивого, циклического ритма.
- Бинарная структура. Песня, вероятно, чередовала нежные успокаивающие строки с легкими «угрозами» появления Ламии или Мормо — бинарность, знакомая и русской традиции («баю-бай, а то придет серенький волчок»).
-Обращение к божествам. Чаще всего — к Гипносу, которого умоляли «сойти с маковым венком» (мак был его священным растением), а также к Артемиде (Диане) и Илифии, охранявшим детей с момента рождения.
Колыбельная воспринималась как акт охраны. Ее ритм создавал звуковой барьер; упоминание богов и героев служило оберегом. В этом смысле она была родственна молитве и заговору одновременно.
Греки не имели единого слова для обозначения колыбельной. Использовались описательные обороты: «песни нянек» (titthai), «укачивающие напевы» (koimistika), «детские байки» (muthoi). Латынь дала словосочетание cunarum cantus (песни колыбели) или carmen nutricis (песня кормилицы). Сам жанр оставался на периферии высокой литературы, но именно эта периферийность и позволяет нам сегодня увидеть в нем подлинный голос античной повседневности.
Текст Плавта, дошедший до нас случайно — вместе с комедией, которая переписывалась и комментировалась веками, — возможно, единственный аутентичный фрагмент колыбельной, которым мы располагаем. «Lalla, lalla, aut dormi aut lacte».
https://t.me/scatebrana scripsit
#insidiae_latinae
