В начале февраля, в особенно стылый день, когда трамваи курсировали по Потсдаму и Берлину без пассажиров, а автобусы и метро не ходили вовсе (транспортная забастовка), дома отключили горячую воду и отопление. Я, поборов оцепенение, выбралась из-под двойного пледа, надела норковую шубу, на которую в этом году не смотрят уже с тем удивлением и презрением, как бывало в прошлые, менее холодные и затяжные зимы (иногда приходилось мысленно оправдываться – нет, не бесстыдница я, нет, не бес в шкурах невинных зверюшек, а винтажница я, наследница меха). Вышла по делам в город. Дела были несерьезные, бытовые – купить чай в лавке, хлеб в пекарне, курицу в био-магазине, зачем-то надо было зайти на почту, да в Oxfam (благотворительный секонд). Я сразу пошла не туда, за пустым трамваем, по безлюдному скользкому тротуару, на мост Гумбольдта. Трамвай притормозил на остановке, постоял необычно долго, никого не выпустив и не впустив, и как только я сравнялась с последним вагоном, обдав волной металлического стона, тронулся. Интересно было бы увидеть лицо водителя.
Под мостом, с одной стороны – белое, скованное льдом озеро Тифер, с другой – черная вода Хафеля. Лебеди, утки, лысухи, сбившись в одну стаю, плавали туда-сюда вдоль берега и рисовали, как казалось сверху, некий мозаичный шифр. На пирсе сидели, наблюдали за ними бакланы, очень похожие на тощих пингвинов. Я спустилась к реке, птицы сразу оживились, засуетились, закрякали, зашумели, замахали крыльями. Лебеди, утки, лысухи поспешно вскарабкались на берег и неуклюже, но довольно быстро, перелезая через заледеневшие заросли тростника, приближались ко мне. Вспомнилось, как на Гарде, в Сирмионе, папа, не выдержав жары, и несмотря на запрещающие таблички, залез в озеро, но лебеди окружили его, зашипели и агрессивно выгнали из своего изумрудного рая. Папа бежал по горячим острым камням с легким испугом в глазах, зато охлажденный. Вспомнилась новость о том, как лебедь напал на плавающую беременную женщину, а потом и на ее мужа. Мужчина не выжил. Кажется, где-то под Ригой, но, может и в Бранденбурге.
Я попыталась ускориться, но ноги не слушались, опасно скользили по брусчатке, один неосторожный шаг – и буду плавать в норковой шубе с пернатыми в Хавеле. Остановилась. Птицы тоже замерли и не приближались ко мне. Лебеди тянули шеи, смотрели недоверчиво, исподлобья, шипели. Свита – черные лысухи с белыми клювами и такими мощными лапами (впервые видела), что казалось, могли бы удивить ловкими приемами каратэ, а утки продолжали, как сторожевые псы, громко крявкать.
– Так, – сказала я им, – дайте мне полчаса.
С момента отключения горячей воды прошло меньше суток, но я воображала себя уже неприкаянным скитальцем, немытым неделями бездомным, чье тело пропахло потом, мусорными баками, вокзалами, табаком. Тело чесалось, ежилось, мерзло, требовало погружения в теплую ванну, жара, пара, геля для душа с запахом хвои, а не тащиться по мерзлым улицам непонятно зачем. Низкое и тяжелое небо висело без просвета, будто город накрыли сплошной серой плитой. В абсолютный ноль (-273,15 С) прекращается тепловое движение частиц, не могла же я сдаться в минус семь?
На Am Kanal жизнь продолжалась – копировальный центр, кухонная мебель, оптика, мясная лавка, цветочный магазин, вьетнамское кафе. Люди ели фо бо, смеялись, покупали тюльпаны, взвешивали колбасу и фарш. Огромная морда бело-рыжего пса улыбалась мне с витрины зоомагазина и кричала “Barf mich glücklich”(корми меня сырым – и я буду счастлив). Интересно, есть ли у них еда для бакланов и лебедей?
У входа в Ledo (магазин восточноевропейских товаров) парень в оранжевой куртке стоял у входа и слегка покачивался – как будто просто переминался, чтобы согреться. Сначала показалось, что он наклоняется, чтобы поправить шнурок, но потом все как будто начало замедляться – колени подгибаться, монеты сыпаться из карманов, шапка лететь с головы. Это было долгим падением, с попыткой удержаться плечом о стеклянную дверь, с попыткой найти равновесие, ухватиться, устоять. Я вскрикнула, парень зря повернулся ко мне и вот – оранжевая куртка распласталась на
