В сборнике Борхеса «История вечности» есть небольшой текст - три страницы и пара сносок, отсылающая к утраченному фрагменту Кассиодора. Называется он «Белые тропы».
Борхес пишет о вожде крупного остготского рода по имени Тиудагардс — слово, которое он переводит как «народная ограда», хотя тут же оговаривается, что точнее было бы «то, внутри чего народ существует, не замечая границы». Тиудагардс жил во время, когда остготы вошли в соприкосновение с римской инфраструктурой - дорогами, акведуками, почтовой, водопроводом - и были поставлены перед вопросом, которого прежде не существовало: пользоваться или не пользоваться чужим?
Большинство вождей отвечали прагматически. Тиудагардс ответил теологически. Он объявил, что боги рода Вотан, Тиу и Эрда обитают не в небе и не в земле, а в способе движения. В том, как нога ступает на незнакомую почву. В усилии, с которым тело прокладывает путь через бурелом, в последнем стоне воина, тонущего в болоте. Римская дорога есть богохульство не потому, что построена врагами, но потому, что устраняет усилие, а усилие и есть молитва. Ехать по ней значит молиться чужим богам, не зная об этом. Это худший из видов измены.
Для состояния, к которому должен стремиться род, Тиудагардс ввёл слово айгинвилья — буквально «своя воля», но в употреблении означавшее нечто большее: непроницаемость для чужого порядка вещей. Не независимость, независимость предполагает наличие того, от кого отделился. Айгинвилья это когда чужое не входит внутрь по определению, вне зависимости от его качества. Борхес замечает, что у этого понятия нет аналога ни в латыни, ни в греческом, ни в одном языке, которым говорили те народы, которые строили дороги.
Совет принял учение. Были избраны жрецы - «хранители пути». Они были образованны и говорили не языком богов, а языком порядка. Каждый новый запрет они объясняли не гневом Вотана, а требованиями айгинвильи «строго в соответствии с заветами Тиудагардса», как гласила формула, которую Борхес цитирует трижды.
Поначалу жрецы следили лишь за тем, чтобы род не пользовался римскими дорогами. Затем запретили объездные тропы, которые слишком близко подходили к римским, ведь они развращали взгляд. Затем запретили карты, ибо карта есть уже римский способ думать о пространстве. Взамен ввели белые тропы - единственные разрешённые маршруты, освящённые жрецами. Чтобы выйти на белую тропу, требовался знак, который жрецы присылали через особых гонцов в обмен на изрядную сумму денег. Гонцов, однако, становилось всё меньше, поскольку их передвижение тоже подпадало под ограничения. Борхес перечисляет всё это с бухгалтерской точностью, без интонации.
Каждое следующее ограничение выводилось из предыдущего с безупречной внутренней логикой, и человек, принявший первый запрет, не имел инструментов, чтобы отвергнуть последний. Айгинвилья росла. Род уменьшался. Это не воспринималось как противоречие. Напротив, служило доказательством: чем нас меньше, тем мы чище.
Сами жрецы, впрочем, пользовались римскими дорогами. По делам рода. Это было необходимо.
Борхес называет происходящее «теологией чистого отрицания» и замечает в сноске, что она отличается от аскезы принципиально: аскет отказывается от блага ради высшего блага, тогда как жрецы Тиудагардса запрещали пользоваться благами всем остальным формально ради сохранения процедуры отказа, которую считали важной опорой своей особой культуры.
Род рассеялся в болотах прежде, чем Теодорих взял Равенну. Последнее, что о них известно из источников - запись в хронике монастыря Райхенау на Боденском озере, сделанная неизвестным переписчиком: «Истощили себя, подтвердив тщету многобожия». Теодорих построил дворец в римском стиле, управлял по римским законам и создал королевство, которое историки назовут «остготским». Возможно, замечает Борхес, это и есть айгинвилья, которую всего лишь поняли правильно.
