Спектакль-обман, в котором почти все – правда.
Как женская постановочная команда иронизирует над драматургом-мужчиной, кто в конце концов здесь главная героиня/герой и почему все это так красиво: о чем я думаю, когда смотрю спектакль «Девчонка или развод».
Иллюзия простоты сразу с названия пьесы: заглавная «девчонка» оказывается сложной поэтессой с деколониальным текстами, рожденными психологической травмой (и в ней, а не в ее муже, конечно, автор изображает себя).
Поэт Рамиль Ниязов, который сначала написал текст к спектаклю «Подвенечное покрывало Пьеретты», а затем пьесу «Девчонка или развод», не смущаясь, рассказывает, что он драматургией иллюстрирует собственную личную жизнь. Ему в целом и интерпретации не особенно нужны: Рамиль встречает зрителей перед показом, и сам собой уже воплощает перформанс.
Пьеса, состоящая из оммажей, сломов четвертой стены, гигантских поэтических блоков, некоторого количества второстепенных персонажей, про которых автор все равно обозначает, что их играет одна актриса – в ней сразу заложено много правил игры.
Режиссерка Катя Дзвоник эти правила принимает, но часть из них по-режиссерски трактует, местами со снисхождением, но везде без обесценивания.
И режиссерка, и актриса разрешают себе похихикать над авторским стилем, хотя вместе с этим – текстом они искренне восторгаются.
Визуальное решение спектакля – такая это мифопоэтическая эстетика на грани самоэкзотизации, но баланс в спектакле держится на коллажной форме, которая наследуется и от текста, и в общем дает ритм. Если ему поддаться - клиповость спектакля все сделает сама для создания того самого впечатления.
Дивная (от слова дива) Айсулу Азимбаева с удовольствием пользуется возможностью на небольшую аудиторию попробовать максимальное количество нового и разного. «Девчонка» коллажная в том числе и по способу существования актрисы на сцене: от клоунады и стендапа до индийского храмового танца и античных декламаций.
Здесь много переодеваний (костюмы – эклектика и восторг), восхитительно прекрасные и узнаваемые куклы Маши Гольм (сама Маша в роли Сулы в этом спектакле – в апрельских показах), немного дополняющего пространство мультимедиа.
Некоторые ходы вместе с тем остаются брошенными, правда, и эта избыточность очень вписывается в культурный код: все лучшее – на праздник, а театр – это и есть и праздник, и феерия. Даже в самых физиологичных сценах (персонажка в начале обещает расчлененку: она не обманывает) – мишура.
Членовредительство живописное, но безопасное: пострадает только кукла. И несмотря на то, что сама эта кукла (которая, как бы он ни разубеждал, очень плотно ассоциируется с драматургом) оказывается подвешенной за гениталии, в финальной сцене автору и герою возвращают и субъектность, и любовь: текстом, голосом и касаниями.
Финал этот считывается как абсолютно нежный, пусть он и полон агрессивного эротизма и вообще жестокости. В этом есть определенно что-то порочное, неправильное, неэтичное, но я свои ощущения оправдываю тем, что все это случилось по взаимному согласию.
А на финал поста – фрагмент пьесы.
СУЛА
Вы не понимаете! Дело не в том, что я потеряла вдохновение в словах, а в том… Что нам нужно экспериментировать! Кто, если не мы, будем развивать современную казахстанскую драматургию?
ПАША
Я – твой раб, товарищ режиссер. Что скажешь, то и сделаю.
СУЛА
Нет, мы будем слушать вас, у нас ведь горизонтальная структура – мы же современный театр!
Дорогой Рамиль, спасибо за цеховые подколы. Мы все иногда ведем себя слишком серьезно, и это определенно зря.
