Но это утверждение можно оспорить с противоположных позиций: зло коренится не в искажении функций, а в самом принципе построения института.
Представьте себе нож. Если ножом режут хлеб — это благо. Если ножом убивают — это зло. Но государство — это не нож. Государство — это институт, который по определению претендует на то, чтобы быть единственным легитимным пользователем ножа на определённой территории. И этот нож всегда направлен на тех, кто отказывается платить дань или подчиняться правилам.
Минархист говорит: «Дайте государству только один нож — для защиты». Но проблема в том, что у того, кто владеет единственным ножом, рано или поздно появляется соблазн пустить его в ход для других целей. История не знает примеров, когда государство, обладая монополией на насилие, добровольно оставалось в рамках «ночного сторожа». Государство — это машина, которая имеет свойство расширяться. Это не случайность, а закономерность. Концентрация ресурсов (тех самых налогов) и монополия на закон создают неудержимую тягу к росту.
Минархизм как временный компромисс: анестезия вместо лечения
В этом свете минархизм предстаёт не как решение, а как тактическая отсрочка. Это попытка договориться с драконом, отрубив ему часть голов, но оставив главную. Минархист честно признаёт: государство — зло. Но он говорит: «Давайте пока оставим немного зла, потому что без него будет хаос». Это позиция реалиста, но реалиста, смирившегося с неизбежностью зла.
Однако проблема в том, что «немного зла» — это всё ещё зло. Ограниченное государство подобно ограниченному рабству. Если вам разрешают иметь только одного раба вместо десяти, вы всё равно рабовладелец. Если государство забирает у вас 10% дохода вместо 50%, оно всё равно вор. Принцип остаётся неизменным, и этот принцип — принуждение.
Более того, временный компромисс имеет свойство становиться вечным. Минархисты надеются, что технологии и институты разовьются настолько, что государство можно будет упразднить. Но пока они это говорят, государство использует налоги для контроля над технологиями и институтами. Оно не заинтересовано в собственной смерти. Оставляя государство даже в минимальной форме, мы оставляем хирургическим путём не удалённый, а законсервированный рак. Он может дремать, но метастазы неизбежны, как только представится возможность.
Христианство и государство: точка невозврата
Отдельного внимания заслуживает тезис о несовместимости анархо-капитализма с христианством, выдвинутый минархистами. Утверждается, что в мире частных юрисдикций проповедь станет невозможной. Но давайте посмотрим на это с другой стороны.
Даже если допустить, что в анархо-капиталистическом мире существуют сообщества, закрытые для проповеди, — это их право. Право не слушать проповедника — это такое же священное право, как и право проповедовать. Христианство учит о свободной воле человека. Насильственное навязывание проповеди через гарантированное «общественное пространство», обеспеченное государством, — это форма принуждения. Государство, заявляя: «Выходи на площадь и проповедуй, я тебя защищу», на самом деле говорит: «Я создал для тебя эту возможность, отняв ресурсы у других».
В минархическом государстве общественное пространство существует потому, что его содержат налогоплательщики, включая атеистов, мусульман и иудеев. Они финансируют площадь, на которой христианский проповедник обращает прохожих. Это не добровольное пожертвование церкви, а скрытая субсидия. Христианство, которое держится на государственном принуждении (пусть даже косвенном, через налоги), — это не христианство отцов-пустынников, а государственная религия.
В анархо-капиталистическом мире церковь могла бы построить свой храм на своей земле, открыть двери и проповедовать всем желающим. Если люди хотят слушать — они придут. Если не хотят — не придут, и это будет их свободный выбор. Никто не будет субсидировать миссию за чужой счёт.
Заключение: желание избавиться против желания починить
