Сегодня исполнилось бы 85 лет - Татьяне Сергеевне Поздняковой. Другу, соавтору, сопутнику. Все, кто ее знал, понимал, что это человек высшей пробы. Она реально жила для других. Для спасения бездомных детей, для культуры, для памяти.
Привожу здесь небольшой отрывок из ее мемуаров о детстве и эвакуации. Полностью он напечатан в "Новом Иерусалимском журнале".
Татьяна Позднякова
Из мемуаров «Вспышки сознания…»
Я здесь, в Израиле, причислена к жертвам нацизма. И даже по этому поводу получаю какие-то деньги. От денег не отказываюсь. Но все же меня это смущает – в оккупации не была и даже ужасов ленинградской блокады не вкусила. Всего-навсего вынуждена была насильственно покинуть родной дом – Ленинград - уехала в эвакуацию. Ощущения трагичности в младенчестве не испытывала: меня любили, я не голодала, были поводы для радости и веселья. Правда, несколько раз могла погибнуть.
Я мало что понимала тогда. Знала, что идет большая война. Но со мной рядом была моя война. В младенческом сознании моя война запечатлелась отдельными картинками.
Нет, блокаду я совсем не помню – родилась в апреле 41-го, было несколько месяцев (сколько?), когда увезли из Ленинграда.
И все-таки: в меня сильно врезалась картинка из детства моей старшей подруги. Будто это было со мной в блокадном Ленинграде: непреодолимое желание есть, страх, чувство долга (у трехлетнего ребенка!), чувство вины… Прямо, как в советской песне: «то, что было не со мной, помню».
А было так: жили на Лиговке, рядом сОбводным, на последнем этаже. Позже, в самое страшное время, сумеют переселиться в подвал на Рубинштейна. А пока трехлетняя девочка (у меня полное ощущения, что это была я!) лежала в кроватипод тяжелым одеялом, в чулках, в рейтузах, в теплом вельветовом красном платье. Кровать стояла неподалеку от окна. А на подоконнике, на блюдечке, лежал маленький кусочек сливочного масла – мамин брат пришел как-то с фронта (воевал на Ленинградском), принес немного продуктов. Масло лежало давно – из окна дуло – не испортится; бабушка каждый день от него отрезала по крошечке. И твердо было всеми усвоено – дотрагиваться до масла никому нельзя!
В коридоре звякнула дужка ведра, значит, бабушка сейчас начнет спускаться за водой к Обводному… Если протянуть руку, можно достать до подоконника…схватить… и откусить совсем капельку… или даже просто лизнуть… и успеть положить на место… Откинула одеяло, приподнялась… масло уже в руке…никто не заметит… Но нельзя ведь, нельзя!
Претерпевала взрослые мучения: какие чувства боролись в душе трехлетней девочки! И долго боролись. Надо успеть до бабушкиного возвращения, но нельзя, нельзя, но ужасно хочется, но стыдно… Истрашно.
Дужка ведра снова звякнула – бабушка вернулась. На окно, в блюдечко, положить уже не успеть. Что делать? Судорожно спрятала руку с маслом под одеяло… Бабушка возилась с чем-то, в комнате, на кухне. Масло таяло…
Потом от красного вельветового платья отрезали на животе большущий промасленный круг и долго смазывали им сковородку…
А чувство вины не отпустило до самой старости.
…Я-то с мамой и бабушкой уехала в эвакуацию. Когда? Как глупо, что ничего об этом не знаю – ни разу не спросила. Знаю, что ехали в Кировскую область, город Котельнич. Как попали в списки на эвакуацию? Не знаю.
А вот картинка, которую явственно вижу. Мне кажется, что я в очень большой комнате. Несколько рядов кроватей. Дети, перевернув табуретки, катают в них между кроватями друг друга. Мы с мамой лежим вместе, на кровати у стены. В стене маленькая ниша, в ней стоит баночка. Кто-то нам ее принес. По другую сторону от нашей кровати – кровать, застеленная грубым одеялом, с рыжими подпалинами. Раньше там, кажется, метался мальчик. Вбегает тетенька, кричит.
Через какое-то время я описываю эту картину маме. Мама удивляется:
- Тебе же было полтора года. Неужели помнишь? Нет, тебе показалась, что комната большая. Всего два ряда кроватей. В баночке бабушка принесла передачу.
Оказывается, я выздоравливаю после дифтерита. Я выздоравливаю, а Юрочка рядом умер. Это его мама ворвалась в палату с криком:
- Юрочка, что же ты наделал?! Меня теперь на лесозаготовки пошлют!
