Работа на тот же ивент
Ветер пахнет цветами.
Дазай утихает, когда мнимая веревка обвивает его шею. Он ненавидит эту шершавую текстуру; нежная кожа рвется и тянется, красными пятнами смущая других.
— Дазай-сан, вы в порядке? — юношеский голос почти не слышен за шелестом крыльев, раздающихся где-то за стенками головы. Осаму чувствует, как лапки цепляются за шероховатости костей и пробираются сквозь извилины мозга. Красные в крапинку насекомые ползают, оплетая и разрывая своими путями нейронные связи.
Дазай пытается повернуть голову на звук голоса, но получается лишь легкий кивок. Он решает, что голос будет эффективней:
— Да, Ацуши, — голос все еще нещадно хрипит, — все хорошо.
Дазай поднимает голову в надежде, что глаза все же не такие красные, какими он их видел в зеркале утром. Но, судя по лицу Ацуши, зря.
Сегодня тепло, легкий ветер играется с занавесками на приоткрытых окнах. Тюль шепчет о красоте вечернего солнца, а раскинутые краски заката льют тихую мелодию тишины. По погоде понятно, что завтрашним днем будет ясно.
Но Дазаю понятно лишь то, что завтра его не будет.
Дазай безбожно пьян: их корпоратив немного затянулся, но никто не жалуется. Дазай даже не заметил, как много выпил. Он не хотел, но Йосано вечно подливала ему что-то в стакан. Дазай не хотел замечать. Дазай хотел бы забыть, но теперь лицо всплывало слишком...
Но это лишь эмоции.
Внутренний бес ревет: он задыхается, рвется к бледным очертаниям пьяной галлюцинации. Дазай чувствует, как веки наполняются жидкой плазмой, но не уверен, что это слезы.
Нет, это точно не могут быть слезы: это кровь, это его последние слова, произнесенные терпким шепотом. Они были такими сладкими, что отравляли тяжелее, чем мышьяк:
"Я все равно слишком тебя ненавижу"
Дазай знает, что это было адресовано именно ему. Может, он не помнит точной формулировки; может, он перефразировал так, чтобы наносить себе увечья этими словами снова, но... Дазай тоже его ненавидит. Он ненавидит чёрные волосы, он ненавидит блядские тонкие руки, сжимающие горло даже сейчас: Дазай чувствует, как тонет в их петле.
Дазай тяжелым шагом подходит к окну: он знает, что как-нибудь прыгнет. Он знает, что Федор, как обычно, ждет внизу. Даже если его нет уже слишком давно. Осаму сжимает и скребет пальцами пластиковый подоконник, вдыхая теплый ветер. Он пахнет цветами, которые шипами протыкают его изнеженные легкие.
Цветами, которые будут лежать на их общей могиле. Дазай знает, что Йосано об этом позаботится.
Это был август. Дазай даже не был рядом в тот момент. Но он есть сейчас, и до сих пор в голове звучат божьи коровки. Даже Дазай успел задохнуться, почему они не мрут?
Дазай знает, что Федор был хуже, чем он его запомнил. Но это не мешает мокрой дорожке скатиться вниз, разбиваясь об асфальт на несколько этажей вниз.
— Ты не знал меня, — язык заплетается, но никем не услышанный шепот это не испортит. — Я ведь другой, я хуже.
Небеса ему ответят тишиной.
#текст
