На утро Антон проснулся от того, что солнце било прямо в лицо. Диван был пуст. Спинка — тоже.
Никаких перьев. Никакого ворона. Только серая утренняя пыль в лучах света и пустое окно.
«Приснилось», — подумал Антон. Ворон, который был человеком, который прятался под кроватью и ел его яблоко, — это слишком даже для его любви к странностям.
Он умылся, оделся, сунул в рюкзак тетради. Перед выходом заглянул в спальню — постель смята, под кроватью темно и тихо. Ни шороха. Ни дыхания. Антон постоял секунду, потом пожал плечами и вышел, щёлкнув замком.
В колледже было шумно. Антон сидел на лекции по философии, слушал в пол-уха про Канта и трансцендентальное. Иногда ловил себя на мысли, что оглядывается на дверь. Но за дверью никого не было.
«Сон, — думал он. — Просто сон».
Но где-то глубоко, на самом дне сознания, он знал, что это неправда.
————————————————
Антон вернулся домой к вечеру. Усталый, замёрзший, с пустым рюкзаком и тяжёлой головой. Разделся в прихожей, прошлёпал на кухню, разогрел вчерашний суп.
В спальню не заходил.
Спать лёг на диване в зале, накинув плед поверх одеяла. Долго ворочался, смотрел в потолок. А перед тем как провалиться в сон, тихо сказал в темноту:
— Если ты здесь — я не злюсь. Просто… не прячься.
Тишина. Только холодильник гудит на кухне.
————————————————
Под кроватью в спальне было темно. Всегда темно. Арсений сидел, обхватив колени руками, и слушал.
Он не умел разговаривать. Никогда не умел. В горле застревали хрипы, карканье, сухие щелчки — но не слова. Люди говорили словами. Арсений мог только смотреть и помнить. И превращаться. И прятаться.
Он слышал, как Антон вошёл в квартиру. Как гремел кастрюлей на кухне. Как прошёл мимо спальни, не заглянув внутрь. А потом — долгая тишина, и голос из зала, приглушённый стеной:
«Если ты здесь — я не злюсь. Просто… не прячься».
Арсений замер. Пальцы вцепились в полы пиджака.
«Он знает, — подумал Арсений. — Он помнит».
Это было странно. Люди не помнили. Люди видели его — мельком, краем глаза, в темноте или на границе сна — а наутро их память вырезала его, как ножом. Оставалась только смутная тревога, непонятная тоска. Или ничего.
Но Антон помнил.
Арсений осторожно, бесшумно выполз из-под кровати. В спальне было темно — он знал, что в темноте его не видят. Может, поэтому он и жил под кроватью. Потому что под кроватью всегда темно. Потому что там можно было быть собой — тем, кого не видят.
Он прошлёпал босыми ногами по половицам (ботинки скинул ещё ночью, они лежали под кроватью отдельно, огромные, пустые). Остановился в дверях зала.
Антон спал на диване. Плед сполз на пол, одна рука свесилась вниз, пальцы чуть шевелились во сне. Дышал ровно и спокойно.
Арсений смотрел на него из темноты коридора. Там, где кончался свет, он был невидим. Мог стоять сколько угодно. Мог подойти ближе. Мог даже дотронуться — но тогда Антон проснётся, увидит его и, может быть, испугается. А страх заставлял Арсения превращаться. В смерч. В перья. В ворона, который не умеет говорить и которого можно прогнать.
Арсений не хотел превращаться. Не хотел, чтобы его прогоняли.
Он сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене, и остался сидеть в темноте. Смотрел, как Антон дышит во сне. Слушал, как тикают часы на кухне.
«Я не умею говорить, — думал Арсений. — Но, может быть, это не нужно. Может быть, он и так…»
Он не закончил мысль. Он вообще редко думал словами. Только образами, запахами, чувствами. И сейчас внутри у него было что-то липкое и тёплое, от чего хотелось вырваться — и одновременно хотелось лечь рядом с диваном и никогда не уходить.
Он не вырвался.
Он остался сидеть в темноте, невидимый, неслышимый, и слушал, как дышит Антон.
Всю ночь.
А под утро, когда небо за окном начало светлеть, Арсений бесшумно поднялся и уполз обратно под кровать. Потому что в темноте его не видят. А при свете — видят. И тогда он пугает. И тогда он превращается в птицу, которая не умеет говорить.
Он забрался в свой угол, свернулся калачиком, уткнулся носом в колени. Пиджак пах пылью и старым деревом. Где-то в квартире хлопнула дверь — Антон ушёл в колледж.
