Есть тут кто-нибудь, кто подростков любит? Ммм? Ладно, это я так спросил. Понятно же. Ну, вот. Иду я давеча по 5-й Яме, мечтаю про робусту по вене, не люблю арабику. То есть, по вене скорее бы реанимация туловища, внутри которого пока ещё сознание, но тогда вкус – индейская народная изба тебе, а не вкус. Поэтому перорально всё ж. В смысле, в кофейню любимую иду. И поглядываю на здание слева от зрения – школа, в которой сын мой учился. Правда, кажется, в обмороке всё время, почти никого из одноклассников не помнит. А даже я его одноклассников помню. Особенно одноклассниц, когда они уже в 11-м были. И своих одноклассниц: совсем не ною печальными нотами «Вспомнишь и лица, почти позабытые»…. Ещё как сильно помню. Тогда ж вообще… как накуренный всё время – в новинку были всякие активные тактильности.
В общем, себя подростком я ещё больше сейчас ненавижу, поэтому нонешним - только злобный сарказм при полном понимании и своего, и ихнего быстротекущего момента.
Пропустили описательную часть эпизода? Ну и правильно. Ни к чему ненужный стыд за было и не думы: главное – уцелели, кто как сдюжил.
Есть в кофейне постоянные. Те, кто почти всегда там, если к работе не приколочен. Есть даже пара персональных водителей, так они вообще прям со своими автомобильными креслами приходят. Прикипели. И среди, значит, курителей опиума (во всяком случае, мы почти так выглядим), попадаются вполне себе люди. Особенно те, кто с собаками приходят. Но тут странная аберрация, или как там её. Людей без собак я по имени помню, а людей с собаками помню только имя собаки.
Учитель из школы приходит. Я про ту, в которой мой персональный сын учился. Парень лет тридцати, наверное. Почти всегда не сильно весёлый (а то ж!), но ещё не сбрендивший от говнюшат и сопливцев. Здороваемся.
А тут я по 5-й Яме иду, а он возле школы стоит. И стая шакалов лет 13 – 15-ти. Что интересно, они о чём-то оживлённо разговаривают, Я бы не стал: привязал к батарее цепью и еду подпихивай палкой – так безопаснее. А он прямо в зоне досягаемости плевка, и даже ближе. Рисковый малый. Ускоряю шаг, протягиваю руку. Надеюсь на скорое рукопожатие, чтоб сдриснуть из опасного места. А он возьми, да и придержи меня. Что делать, остановился. И думаю: надо первым бить, мало ли. Говорю притворным храбрым голосом: привет, ребята!
«Здрассьте», - прошипел подросток-девушка, а я, было, подумал, что кто-то кучу цветных тряпок на дороге горкой сложил. Но оно разговаривает. «Даров», - буркнули тоскливо подростки, надо полагать, мальчики. Я соображаю – улыбнуться у меня вышло, или как? Но думать особо некогда, надо нападать. Произношу речь.
Знаете, братцы, - говорю я. - Я в этой школе учился (вру, конечно, но что не сделаешь в опасной для жизни ситуации). Сын мой в этой школе учился (это правда, поглотившая предыдущую ложь). И учителем моим был вот этот ваш сегодняшний учитель. Достойнейший джентльмен, скажу я вам. Так что повезло вам. До свидания. И неторопливо, с пробуксовкой, отправился в кофейню.
Днесь учитель молодой заходит после уроков в кофейню тож. Ко мне идёт здороваться. «Здорово, Макаренко, или как правильно, Ушинский, Сухомлинский или даже Песталоцци».
А он руку жмёт крепче обычного. Говорит: «Дмитрий, вчера я почти всё про всех учеников, что были со мной на улице, понял. Особенно, кто с какой скоростью соображает. Спасибо, братуха». Ну, может, про братуху я неточно сказал, помню только, что он очень сентиментально выразился.
«На здоровье», - не поняв ни фига, на всякий случай ответил я. А потом понял. И теперь думаю: может, учителем пойти.
