Как евреи научили христиан есть иконы и что из этого вышло.
В руки попала замечательная книга об иконофагии – о ритуальном поедании священных изображений.
Понятное дело, что христиане в этом деле обогнали всех, потому как это религия, в которой прописано символическое поедание Бога как один из центральных ритуалов. Но выросла эта идея не на ровном месте.
Египтяне, например изготавливали статую Гора, стоящего на крокодилах, а вокруг него всякие полезные заклинания. Такую статую присоединяли к системе сообщающихся бассейнов, а потом лили на статую воду. Вода символически читала письмена вокруг статуи, да и «помнила» форму статуи. Такую воду черпали из бассейнов египетские прихожане в надежде исцелится от разных заболеваний. В общем, люди символически ели Гора.(1)
В раннем средневековье стало популярным изображение царя Соломона и демоницы Лилит в виде канонического мотива с Георгием Победоносцем и змеем. Как можно догадаться, Лилит там изображалась совсем не на коне с копьем. Так вот, это изображение делали в виде вогнутой печати, которая либо наполнялась глиной (тогда вообще было можно лечиться глиной), либо оставляла оттиск соответствующей формы на какой-нибудь съедобной смоле или пасте для дальнейшего ее употребления внутрь. Так лечились от всяких недугов и укусов змей.(2)
Но не торопитесь радоваться, что евреев это «язычество» обошло. Христианам надо было где-то этому учиться. И они учились этому у нас. Моисей, уничтожая в книге Исход золотого тельца, перемалывает его в порошок, смешивает с водой, а потом дает выпить согрешившим евреям. То есть евреи ритуально поедают изображение того, кого еще недавно считали своим богом.
Отдельная глава в книге посвящена логофагии – это поедание текстов. Тут мы тоже были впереди планеты всей. В конце второй\начале третьей главы книги Иезекииля (это тот который про синего вола и огнегривого льва Гребенщикову напел) пророк поедает свиток с текстом, который запихивает ему в глотку сам Бог. В средневековых библиях это конечно же смешно нарисовали (3).
О том же и церемония испытания сота, где жену подозреваемую в неверности поят настоем из растворенного в воде чернила, которым на пергаменте было написано имя Бога.(4)
Ну и наконец мои любимые экспонаты – диптих из немецких свадебных тортов с марципановой лепниной 16-го века. На одной форме для марципана изображен суд Париса, где он вместо мудрости Афина и организаторских спосбностей вокруг домашнего очага Геры выбирает плотские удовольствия с Еленой, которые предлагает ему Афродита. Ну это чтобы жених не был падок на שֶׁקֶר הַחֵן וְהֶבֶל הַיֹּפִי (обманчивость миловидности, и суетсность красоты), потому как «лишь жена боящаяся господа достойна хвалы» (притчи 30:31, за авторством того парня, что в начале этого поста поражает Лилит копьем с коня).(5)
А комплиментарным ему тортом считался тот, который украшен марципановой лепниной, изображающей… Самсона, разрывающего пасть льву. Как так?
Во-первых если присмотреться к картине, то Самсон там торопится на свадьбу к филистимлянской невесте. Во-вторых вся эта история со свадьбой ему нужна лишь чтобы возненавидеть это народ пуще прежнего, и таким образом освободить свой народ от ига. Парис же с первого тортика обрекает свой город на войну и разрушение. То есть оба берут девушку из вражеского народа в жены, но только у Самсона из «горького выходит сладкое».(6)
Такие торты, пожалуй, могли бы украсить свадебный стол Ромео и Джульетты, если бы они не были так импульсивны.
