Тёплый и спокойный майский вечер кажется бесконечным, особенно когда тебе семь. Темнеет постепенно, сумерки, пропахшие свежей травой, пропитанные светом загоревшегося у площадки фонаря обнимают, как пушистый плед, что наверняка ещё лежит на диване в квартире. А в квартиру никто не заглядывал вот уже добрый десяток лет, за которые лопоухий Коленька мог бы стать Николаем Александровичем, жениться на Ленке, той, которая сейчас тихо шмыгает носом, сдирая корку с разбитого колена, не заживающего вот уже которую вечность.
Все игры давно переиграны, из развлечений – раз за разом бегать к кустам сирени, глядеть на сдохшую кошку в них, или по новой перекапывать песочницу. Да качели ещё – если бы не скрипели так мерзко. Этот скрип, незаметный ранее, отходящий на задний план, теперь проел все мозги, и к качелям больше благоразумно никто не подходит, а сами по себе они и не скрипят – ведь ветра больше нет. И птиц. И свет в окнах многоэтажек, окружающих площадку, больше не загорается по вечерам.
Никитка грызёт ногти. Не потому что голоден – просто привычка. Голода больше нет, как и жажды, бутылка с водой, которую когда-то давно скинули из окна попить почти полная, валяется, брошенная, около ржавой беседки. Делать здесь совсем-совсем нечего, но и уйти со двора не получается, пустые, выселенные здания взяли в свой заколдованный круг, хранят воспоминания о кипевшей в них жизни, не пускают. Вот и сидят полупрозрачные детские силуэты, кто на перекладинах «радуги», кто на отправной площадке покосившейся горки, ждут, когда их позовут домой.
А домой уж позвать и некому.
