В державе Ахеменидов сложилась устойчивая и широко распространённая коммуникативная традиция, в рамках которой представители бюрократий и элит с разных концов имперской "сети" могли (и должны были) взаимодействовать с достаточной степенью свободы. Для этого требовалась не только подготовка для чтения и письма на арамейском, акцентируемом значительно чаще, но также, насколько можно судить, для говорения на древнеперсидском как общем посреднике, своего рода lingua franca.
Как уже А. Панаино, именно о таких функциях древнеперсидского свидетельствует пассаж Эратосфена о "говорящих с незначительными различиями" (Strabo XV. 2, 8: εἰσὶ γάρ πως καὶ ὁμόγλωττοι παρὰ μικρόν) жителях Парсы, Мидии, Бактрии и Согда, что не следует принимать за показатель сказочной взаимопонятности или даже "сознаваемого родства" между носителями древнеиранских языков. Ценность может иметь и сообщение Ксенофонта о взаимодействии эллинских наёмников со старостой армянской деревни и группой армянских женщин при помощи персоязычного переводчика (Anabasis IV. 5, 34: κοινῇ δὴ ἀνηρώτων τὸν κώμαρχον διὰ τοῦ περσίζοντος ἑρμηνέως) — обстоятельство, подобные которому, должно быть, были частой, если не повседневной практикой в империи.
В значительном соответствии с этим тезисом К. ван Бладел в последней книге Ancient Persian: A Linguistic History (2026) высказывает гипотезу, будто именно имперский масштаб древнеперсидского обусловил столь стремительное и радикальное упрощение языка, фиксируемое позднее. Если надписи Дария I и Ксеркса (VI-V вв. до н.э.) — при всей специфике этих текстов — демонстрируют, видимо, типичную для древних индоевропейских высокую морфологическую сложность (шесть или семь падежей, три рода, несколько классов склонений с разными окончаниями, формы двойственного числа и синтетические времена с непредсказуемыми основами и превербами), то уже в позднеахеменидский* период — спустя примерно пять (!) поколений, — появляются характерные среднеперсидские "симптомы", включая резкое сокращение флексии, переход к аналитическим конструкциям, путаницу и утрату большинства падежных окончаний, существенные изменения в глагольной системе.
Всё это иллюстрирует достаточно, если не сказать "чрезвычайно" быстрый процесс, который, видимо, можно интерпретировать как результат социально-демографических изменений, вызванных самим существованием политии. В частности, грамматическая редукция вполне закономерно могла возникнуть при массовом освоении языка "иноязычными" взрослыми (принудительно перемещёнными и не-). Очевидно, этот процесс наиболее активно протекал в ключевых узлах имперской жизни: в элитных резиденциях, военных лагерях и административных центрах, где формировался бытовой "плавильный котёл" (domestic melting pot).
При изучении современного персидского — морфологически почти идентичного среднеперсидскому, — мы в какой-то степени имеем дело с "пережитками" ахеменидской имперской культуры, со следствиями и «явными признаками» этого бурного процесса, который Ван Бладел, возможно, не вполне корректно (продолжая использовать категорию "персы" как обозначение некой исходной этнолингвистической группы-носителя языка, хотя и подчёркивая её динамичность и гетерогенность), но не без оговорок определяет древнейшим из задокументированных примеров "полукреолизации".
*наиболее проблемному языковому периоду, т.н. "позднему древнеперсидскому" или "позднеахеменидскому персидскому" посвящена также недавняя диссертация Fattori M. Il persiano tardoachemenide: Edizione dei testi e profilo storico-linguistico / Diss. "La Sapienza". Roma, 2024.
P. S. Вопреки крайне расхожим в литературе тезисам, арамейский никогда не являлся ни "официальным" языком в державе Ахеменидов (что просто абсурдно), ни её lingua franca: можно говорить лишь о широком использовании языка профессиональными писцами, но на относительно высоком административном уровне, и нет оснований полагать, что в империи арамейский был распространённым разговорным языком (показательно, что во всех иранских языках или, например, в армянском арамейские заимствования минимальны или почти отсутствуют).
