12 марта
Не так давно смотрел в Художественном театре «Ревизор» в новой постановке 1921 года. Режиссер Станиславский. Декоратор и эскизы костюмов Юон. Эти свое дело сделали мастерски, но ничего особенного в угоду революционному времени в новую постановку не внесли, за исключением, впрочем, подлинных портрета Императора Николая I и иконы Божьей Матери (в гостиной городничего). Первое — очень хорошо, а второе — очень гнусно со стороны Станиславского. Такому седовласому старцу, сыну именитых московских купцов, можно бы и не лебезить. Городничего играл Москвин – для пущего реализма и «либерализма» он прибавил еще к традиционным трюкам ковыряние в носу. Но тогда следовало бы Осипу (Грибунину) вшей поискать, а Абдуллину (Михайлову) почесать свои «филейные части» (может, они тогда вышли бы «красочнее», а то бледноваты). Городничиха и дочка ее (Лилина и Коренева) очень суетились и визжали по-бабьи, теряя всякое достоинство «начальственных» дам, а Лилина кроме того подчеркнула распущенность стареющей женщины, делаясь местами откровенной и плотоядной самкой, и это в глазах мужа и дочери. Житейски неправильно и для режиссера и для актрисы. Добчинский и Бобчинский – Серов и Булгаков – пересолили до невозможности. Какие это помещики? Просто это были двое душевнобольных неизвестного «звания и чина», сбежавших из сумасшедшего дома. Хлестакова играл М. Чехов, и был интереснее всех. Ради него (и благодаря ему) я только и попал на этот спектакль. Он оставил нам с сыном два билета в третьем ряду амфитеатра по казенной цене, что-то около 300 000 р. за место, — а иначе пришлось бы доставать через барышника и платить чуть ли не миллион за место. Покойный его дядюшка в письмах к его отцу все советовал «детей пороть», а однажды и сам выпорол «заочно» («детей заочно секу»). Дети выросли умными, а Михайло вон каким талантливым и знаменитым! В его репертуаре много других ролей, и во всех он, как единодушно отзывается критика, сверкает недюжинным талантом. Его Хлестаков очень оригинален, но страшно труден для исполнения. Если бы кому вздумалось имитировать его, то, пожалуй, ничего бы не вышло. Тут каждый шаг, каждое движение, мимика, музыка голоса и различные штучки отделаны до того тонко, что все в общем составляет такую затейливую, а вместе с тем и стройную резьбу, что повторить ее — то же, что вновь создать. Но верно ли играл он Хлестакова? Не слишком ли был молод, легкомыслен, а в третьем действии и пьян. Я слышал от его родственников, что он главным образом хотел быть точным гоголевским ревизором. [...] Что и говорить, портрет получился правильный, но «чистосердечия и простоты» было столько, сколько дали этого талант и актерская изобретательность Чехова. По этим признакам более всего подходил к авторскому замыслу Михаил Провыч Садовский, но я бы тому тогда сказал, что он не был слишком молодым, легкомысленным и пьяным. И вот мое резюме: Чехов может быть идеальным Хлестаковым, если однажды сыграет золотую серединку «Чехова-Садовского».
= Окунев, 1922 =
