“Лазар” — Нелио Бидерманн
По Сене ходят бато-муш, экскурсионные кораблики. Пока один мост сменяет другой, громкоговоритель на шести языках должен успеть вбросить по два предложения про Лувр, остров Ситэ и музей д‘Орсэ. Вот примерно таким бато-муш провозит через Венгрию первой половины двадцатого века книга Нелио Бидерманна “Лазар”.
Роман рекламировался как семейная сага, а двадцатитрехлетнего автора из Швейцарии быстро записали в вундеркинды от литературы. У “нового Томаса Манна” венгерские корни: Бидерманны владели имением близ Печа, после восстания 1956 года бежали в Швейцарию. По-венгерски Нелио Бидерманн не говорит, однако с детства слушал истории о замковом прошлом семьи и решил написать на этой основе книгу.
Семейная сага занимает всего триста страниц, и на них исторические периоды отмеряются клише. Канун Первой мировой? "Титаник". Первая мировая? Верден. Межвоенный период? Психоанализ. Вторая мировая? Холокост. Социализм? Прослушка. Комплектом идут Дракула, Фрейд и ликёр "Уникум", ведь размечать нужно не только время, но и пространство.
Так вот об исторических вехах. Разумеется, все это могла пережить любая венгерская семья с подобным положением в обществе — открываем наугад мемуары, примеров множество, сам по себе ряд событий очень логичен для романа об этом периоде. Проблема в том, что исторические события не проживаются, не гремят за сценой, а просто отмечаются как пункт в маршруте. В итоге, вместо погружения в эпоху — скачка по межевым столбам.
Пространства между этими вехами (не такие обширные: в пару, максимум в десяток страниц) заполняются то историями, записанными, скорее всего, на основе семейных рассказов, то эротическими фантазиями, сценами секса и насилия, которые мало чем обоснованы кроме желания вывести семейную сагу в область телесности и сексуальности. Можно тут уйти в метафоры жестокого двадцатого века, противостояния женского и мужского и пр., и пр., но у меня было ощущение, что сцены секса концептуально висят где-то между Верденом и восстанием 56 года и не вызывают ничего, кроме недоумения, а в чем, собственно, глубинная мысль.
К структурным решениям тоже много вопросов в плане соразмерности текста и “внешних” включений. В одном из эпизодов довольно внезапно возникает целая цитата из мемуаров — примерно на восьмую часть главы, и это не цитата длинная, а глава короткая. Или вот повествование всю дорогу вьется вокруг Лазаров и их домочадцев, которые за две страницы входят в роман и весело переходят в небытие, но под конец семейную историю внезапно прерывают две главки о смерти Сталина. Видимо, это намек, что роман выходит в область большой Истории, если вдруг до этого кто-то не заметил, что мы уже в ее жерновах.
Автор экспериментирует: вводит списки, стихи, отсылки. Возможно, пытается из рассказов родных и пары цитат сделать исторический коллаж. Однако в романе не хватает воздуха, живого текста — здесь одни наброски на пару страниц, которые будто бы должны когда-нибудь обрасти фактурой, заселиться живыми героями и увлечь за собой и в темный лес у Вальдшлосса, и в Будапешт, превратившийся в руины к сорок пятому году, и в тенистый Загреб. Отсюда и постоянное недоумение, зачем столько насилия, столько секса и эти бесконечные пункты для обязательного упоминания, как из презентации по истории в средней школе. Текст будто выдернули на стадии первого черновика, когда только наметилась структура, и бросили не просто в издательство, а сразу на Франкфуртскую ярмарку.
