Никогда не задумывалась, что мышление конспирологов структурно соответствует волшебным сказкам (по Проппу). Бразертон в «Недоверчивых умах» показывает, что конспирологические теории скроены по тем же лекалам. Разница лишь в том, что одни относятся к этому как к вымыслу, а конспирологи — как к истине.
Сто лет назад Пропп описал, из каких повторяющихся элементов складываются сказки. Пересказывать не буду, читайте «Морфологию волшебной сказки», но один сюжетный шаблон упомянуть стоит. Для простоты назовём его историей «борьбы с Чудовищем».
Жил-был народ, всё было хорошо. Пришло Чудовище — огромное, почти непобедимое — и посеяло страх. Народ в панике. Но появился Герой (чаще всего аутсайдер вроде Ивана Дурака), отправился в логово, нашёл, где у Чудовища отстает чешуя, ударил туда и победил. Справедливость восстановлена, все пьют за счет царской казны.
Но вернёмся к конспирологам. Если вслушаться в то, что они говорят, выяснится, что роль чудовища всегда играют монструозные «они»: ЦРУ, фармацевтическое лобби, мировое правительство, Бильдербергский клуб. «Они» при этом всегда всемогущи и контролируют СМИ, учёных, бюджеты и, конечно, главную уязвимость — тайное знание, информацию. Если правда выйдет наружу, если секретные документы станут публичными, заговор рухнет. Поэтому конспирологи так одержимы разоблачениями, утёкшими файлами и прочим подобным.
Герой, который сражается с Чудовищем, тоже архетипичен. Чаще всего, как я уже сказала, это аутсайдер: не политик, не генерал, не профессор с грантами, а, например, журналист, которого уволили за правду. Мать, которая нагуглила то, о чём якобы молчат врачи. Учёный без финансирования. В общем, кто-то, над кем в теории можно посмеяться, но кто так или иначе пойдёт в логово ради правды.
И наконец, сама битва всегда подаётся как противостояние абсолютного Добра и абсолютного Зла. Никаких полутонов, никаких сложных мотивов. Враг не просто ошибается и не просто защищает свои интересы — он воплощает собой злую волю. Миф о чистом зле, как называет это Бразертон, нужен для того, чтобы у героя не оставалось сомнений, на чьей он стороне.
В этом смысле теории заговора живучи не потому, что они убедительны с точки зрения фактов. А потому, что встраиваются в древнюю нарративную схему, по которой человечество рассказывает истории уже тысячи лет — по крайней мере со времён «Эпоса о Гильгамеше».
