Мемуары одного из первых хранителей Третьяковки Николая Мудрогеля начинаются как подробная хроника жизни галереи, а продолжаются как документ эпохи.
Первую половину книги автор увлечённо, с жаром пишет о повседневной жизни галереи и братьях Третьяковых — о картинах, закупках и прочей внутрянке. Мудрогель рассказывает, как Павел Михайлович выбирал и покупал картины, вёл переговоры с художниками, а также почти в одиночку формировал московский арт-рынок: поддерживал художников, привлекал публику и задавал планку тому, что стоит покупать и экспонировать.
Однако во второй половине текста происходит перелом, по любопытному стечению обстоятельств совпавший с приходом советской власти. Тон автора резко меняется, появляется жесткая клюква в духе: «советские граждане смотрят картины долго, с толком, с расстановкой», тогда как «некоторые иностранцы осматривают галерею так, будто отбывают какую-то повинность: пробегут бегом, потом — в автомобиль и назад. Чаще всего большими группами приезжают американцы… но некоторые даже из машин не вылезают».
К счастью, довольно быстро становится понятно, что советчина Мудрогелю не то чтобы близка, и он возвращается к тому, что умеет — рассказывать о картинах и галерее. Главное — перетерпеть пару коротких глав. Перетерпевших автор вознаграждает историями о том, кто кого и куда списал. Я, например, не знала, что на картине Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» в лице убитого царевича изображён писатель Гаршин. Таких деталей в мемуарах много — собственно, из них книга и состоит, т.к фактурой Мудрогель владеет блестяще.
Кроме прочего, в тексте есть забавные истории о цензуре полотен. Автор вспоминает, как на картине «Под Плевною. 30 августа 1877 года» Верещагин изобразил ставку верховного главнокомандующего. В день именин царя командование рассчитывало отпраздновать взятие крепости, и художник честно изобразил стол с шампанским, приготовленный для торжества. Проблема в том, что атака стоила тридцати тысяч жизней, а Плевну так и не взяли. Цензура, естественно, сочла такой сюжет недопустимым, и Верещагину пришлось просто отрезать столы с шампанским — только после этого картину разрешили показывать.
Отдельно повеселили эпизоды из советского периода Третьяковки, когда там начали выставлять совриск. Мудрогель, который поднимал галерею вместе с братьями Третьяковыми, не привык к бутылкам, прилепленным к стене скотчем, и яро негодовал от такого рода искусства.
«Раз во время очередной уборки да перевески вхожу я в зал, где висели такие "произведения", — смотрю, нет одного. Батюшки мои, пропажа! Я туда-сюда, к вахтеру, к уборщицам: где такая-то картина? Уборщицы на меня: никакой тут картины не было. — Ну, произведение?! — Лежала тут железная воронка старая, на доске прибита пивная бутылка с проволокой. — Да это же и есть произведение! — закричал я. — Где оно? Уборщицы растерялись. — Мы, — говорят, — выбросили всё в мусорный ящик…»
По-моему, это прекрасно.
#чтопочитать
