ЛОНГРИД, КОЛЛЕГИ
Весь этот сезон я переживаю зрительский кризис - и то не то, и это не это. А писать про то, что не понравилось или оставило в ощущении «ни холодно, ни жарко» я не люблю, поэтому про большинство просмотренного не рассказываю.
Но был у меня в запасниках последний зрительский азарт - сходить на «Слепых» Артема Злобина с постхором Attaque de panique на Новой сцене Александринки. И вот вчера я наконец-то добралась до этого спектакля/концерта/шоу?
Злобину удается, опираясь на ключевые постулаты символистского театра (Метерлинк все же): уход от реализма, мистицизм, недосказанность - создать произведение одновременно крайне гламурное и по-настоящему трагическое.
Красивые люди в белых одеждах и белых капорах - постхор Attaque de panicque - а-капелла поют современные песни, от Линды до Shortparis, в собственных оригинальных аранжировках. И этого в общем-то достаточно, чтобы неплохо провести полтора часа из жизни. Пение сопровождается видеоартом (сделанным виртуозно), на котором красивые инфернальные женщины смотрят на нас в упор из-под густо накрашенных в стиле смоки-айс век, льют молоко на резинового пупса или весьма эротично проводят длинными красными ногтями по шее. Кадры по стилю напоминающие дорогую рекламу хорошего парфюма перебиваются цитатами, фразами, вырванными из текста пьесы Мориса Метерлинка «Слепые». И все это с красиво выстроенным светом, игрой световых приборов и, конечно, дым-машиной. И в целом «Слепые» могли бы стать просто эстетским перформансом, что в принципе уже немало - не пошло, не наивно, профессионально и очень музыкально. Все, что нужно, чтобы билеты разлетались за 3 секунды (так и есть).
Но вместе с этой гламурностью (а может и благодаря ей) «Слепые» становятся мощным трагическим манифестом. Хор (почти как в Древней Греции) - множество, действующее как единый организм. Не толпа, не народ, а именно множество, где каждый индивидуален, но при этом плотно сцеплен с другим - временем, настроением, ощущением катастрофичности, потерей веры в прочность жизни. Когда сцепка с другим, пусть и совсем чужим - единственная опора. Хор расположен на сцене таким образом, что он всегда ниже зрителя по уровню горизонта, а зрительские ряды огибают его буквой П - создается впечатление, что поют они, если не из-под земли еще, то точно из могилы в ожидании погребения.
Спектакль, напоминающий показ на шоу высокой моды, удивительным образом встраивается во время, в разлитую в воздухе катастрофичность всего сущего, в череду смертей, которые теперь случаются чаще, чем дни рождения. Как будто смерть нынче в моде и на нее есть спрос. Это такой пир во время чумы, «красивость» которого дает возможность говорить о горе - за счет холодного отстранения получается со смертью не заигрывать, не пугать ей, не пытаться щекотать нервы, выжать слезу или дать пощечину излишне довольному зрителю. Ничего такого - только песни. И работает это гораздо сильнее. И уж точно честнее (у меня сложные отношения с речью на сцене, а вот музыка все вывозит).
Когда больно и страшно, люди поют и плачут. Это вшито в генетическую память - провывать свое горе. Но, согласитесь, родовая память не подкинет аутентичных запевов, если сейчас захочется завыть, то, конечно, с песнями, которые поставит Алиса в ответ на просьбу «Включи мой плейлист». Здесь все вскриками и всполохами: звуковыми - в давящем ритмическом битбоксе и постепенно набирающем высоту гуле красивых молодых голосов, световыми - в эпилептическом мигании сценических приборов и фонариков в руках у экспрессивного дирижера, текстовыми - в быстро загорающихся на экране репликах Метерлинка.
Артему Злобину удается найти способ говорить о смерти в эпоху тотальной панихиды, устраивая всеобщее отпевание - сколь печальное, столь и терапевтически освобождающее. Потому что смерть - это еще не конец.
И, в конце концов, это просто красиво.
