У товаров в вашей корзине истекает срок годности
Хотелось всего. Но главное - она не могла определиться в каком-то большом, основном смысле. Бюджет она себе выдала огромный: восемь тысяч рублей, и в голове вертелся мем про ущерб от пожара ущерб на пятьдесят семь рублей двадцать восемь копеек. И вот теперь хотелось всего, а надо было решать. А экран все подсовывал ей и такое, и эдакое, от чего что-то делалось с ней: она вроде как куда-то шла, с кем-то смеялась, и был в руках бокал, уже полупустой, и она стояла в такой позе, со скрещенными ногами, в которой никогда не стояла, и кто-то был в комнате, среди прочих, такой - как горячее, горячее пятно. Но. Но. Решать: или вылезти навсегда из джинсов проклятых резиновых и вот такие теперь («велюровые» — говорила мама) — на самом деле вельветовые, широкие-широкие, и рубашка широкая-широкая, а в косу вот это - серебряно-красное, татарское (?) — ух, и будет звенеть на плече. Или: вылезти навсегда из джинсов проклятых резиновых и - и! - ну позволяет же фигура! - сарафан серый, струящийся («это по косой» - говорила мама), длина - в пол, и сверху накидку серую кружевную, — надо же, суки, прихватили швами прямоугольник в двух местах, а какое вышло! И вот это, невозможное: черные (что?) кружевные тоже, на запястья. И сколько это все вместе? - да меньше трех тысяч рублей!! А та комната - она уже оказывается другой, и в бокале не пузырики, а красное, тяжелое, и горячее пятно становится опасным, а ей ничего, ей хоть бы что. Она такая, ей хоть бы что. Или: вылезти из джинсов гребанных, попахивающих, а-а-а-а-а, и все, все черное собрать, а украшения огромные и все цветные. Никаких стразиков («брюликов» - говорила мама), только камни, и пластик, и даже силикон, а «брюликов» нам не надо. Какая там комната: театр, и в перерыве она в фойе, и черный коктейль («давайте я вам расскажу, что смешивать, и начнем мы с водки!»), и там все - вот такие, вот такие же, как она, и кто-то зыбкий, зыбкий, как воздушная медуза подходит слева, зыбкой очень рукой берет под локоть, - но он хороший, она знает, что он гениальный - и хороший. Вот это черное, и вот это черное, и вот это, все перекошенное, черное, и стало чуть больше пяти тысяч с половиной. Вдруг сделалось нехорошо: нищебродка. Нищебродка, завтра полтос, а она покупает на Али жалкие, дешманские шмотки. Восемь тысяч рублей себе дала, чтобы еще хватило стол накрыть. Икра нужна, рыба красная нужна, купить «Наполеон». Кому? Двум таким же, как ты, подругам: жалким, дешманским, каждое слово знаешь наперед, наизусть. Вынимай из корзины вот эту женщину, и вот эту, и вот это из нее вынимай, и ту, и ту, и ту. А оставь накидку серую кружевную: холодно в классе, это будешь носить, это ладно. Двести восемьдесят рублей. Пусть. У мамы такая была, ну, почти такая, только мама сама вязала, а ты, дура, не сохранила и вязать не научилась. Ничего не сохранила, дура. «С обновкой вас, Регина Александровна». «Ух, какая кофточка, Региночка! Да ты у нас модель!..»
