Итак, между обнаружением факта полового различия и присвоением собственному половому устройству статуса отсутствия, негативности, нехватки пролегает логическая пропасть. Фрейд зашивает ее, говоря о неполноценности клитора по сравнению с пенисом в силу его малого размера. Но переход от малости к отсутствию, то есть от наличия к лишению, остается необъясним в рамках фрейдовской теории. На мой взгляд, именно в этом месте обнаруживается ее тупик, который в полной мере разрешается лишь с введением в психоанализ формул сексуации.
Если для обретения собственно женской позиции должен произойти отказ от того, что имеется в наличии, — от клитора и связанного с ним наслаждения, — мы вправе спросить: чем мотивирован этот отказ? Если бы речь шла об анатомической констатации, никакого отказа не потребовалось бы. Но Фрейд настаивает на том, что эрогенно нагруженная часть тела девочки должна быть принесена в жертву в пользу определённости, утверждаемой через отсутствие органа, которого у нее быть и не могло: как если бы, составляя абсурдистские борхесовские таксономии, мы определили рыбу через отсутствие у нее крыльев. Эта странная ситуация выступает индикатором того, что мы имеем дело с фундаментальной бинарностью логики означающего. Есть то, что может быть представлено означающим, а есть то, что не может, — именно опираясь на это простое противопоставление, Лакан вводит в свой дискурс измерение Реального через понятие Вещи (das Ding).
Вещь есть структурный остаток означающего порядка — порядка, который конституируется лишь посредством отличия себя от того, что не подлежит в нем репрезентации. В «Этике психоанализа» Лакан скажет, что человеческое, так же как Реальное, терпит от означающего ущерб. Поскольку человек не является означающим, нечто в его бытии остается не схваченным, не введенным в дискурс, а потому выступает для всего символического как чуждое, невозможное. Таким образом, сам порядок дискурса оказывается не без ущерба со стороны Реального.
Ничто, негативность, нехватка не предшествуют означающему, а выступают эффектами его воздействия на то, что им не является. Но вот парадокс: чтобы символическое могло функционировать, ему необходимо отметить свою собственную нехватку, артикулировать бессилие представить бытие говорящего существа во всей его полноте. Функцию такой артикуляции берёт на себя то, что Лакан называет отцовской метафорой. Именно этот символический оператор помечает в дискурсе место невозможного, которое мифологизируется как материнское наслаждение — то, от которого требуется отказаться, на которое наложен запрет. Лакан не раз дает понять, что мать уже выступает заместителем того измерения, к которому с позиции означающего путь закрыт, что мать — это функция. Однако не стоит забывать, что мать в большинстве случаев еще и реальная человеческая женщина.
В «Метастазах наслаждения» Жижек скажет, что половое различие есть эффект случайной «прививки» тупика символизации на биологическое противопоставление женского и мужского. Он, однако, упускает то, что тупик этот первоначально формулируется в терминах противопоставления функции материнской, представляющей измерение невозможного, и отцовской, учреждающей для невозможного предел. В символическом порядке женщина наследует материнской функции, выступая знаком невозможного наслаждения, меткой дыры в Другом. Не в силу того, что она хтонична, загадочна, темна и т. д. — все эти аксессуары патриархального воображаемого суть вторичные конструкции, — а потому что структура, которая конституируется через исключение, имеет материальное воплощение, рекрутируя себе на службу удачно оказавшееся под рукой анатомическое различие полов.
Именно постольку, поскольку тело девочки берет на себя функцию представителя отсутствия представления в символическом, для ее собственного полового аппарата не находится репрезентанта. Структурализм Лакана не отменяет биологизм Фрейда, но лишь глубже обосновывает его через открытие фундаментального устройства дискурса, который навязывает свою логику не субъектам-эфемеридам, а конкретным телам в их судьбоносной материальности.
(to be continued)
