ВОРОН В РУССКИХ ЗАГОВОРАХ. ЧАСТЬ 3.
В материалах дела 1648 г. сохранился «кильный стих» женки Агафьи Савкиной дочери Кожевникова из г. Шацка Рязанской губ.: «На море окияне, на острове Буяне стоит сыр дуб крепковист, на дубу сидит черн ворон, во рту держит пузырь и слетает с дуба на море, а сам говорит: ты, пузырь, в воде наливайся, а ты, кила, у того развымайся... ».
Начало текста имеет близкие параллели в русских и белорусских заговорах, а также в сказках и былинах, например, в былине «Михайла Казаринов» из сборника Кирши Данилова: «Наехал в поле сыр крековистой дуб, / На дубу сидит тут черны ворон...» (СКД 1977:112); в сказке «Марья Моревна» (СУС 552А): «...возле дворца дуб стоит, на дубу ворон сидит. Слетел ворон с дуба...» (Афанасьев).
Описание пузыря, который ворон держит в своем клюве, напоминает распространенный сказочный мотив: ворон приносит живой и мертвой воды в пузырях животного происхождения или в стеклянных пузырьках.
Если первая часть заговора из дела 1648 г. имеет множество параллелей в последующей фольклорной традиции, то вторая по-своему уникальна. В ней описывается, как раздувается пузырь, и это должно вызвать раздутие «килы» (грыжи, опухоли), у человека, на которого насылается порча. Известные нам более поздние заговоры со сходным началом, как правило, имеют лечебный характер или призваны противостоять порче, а не насылать ее.
Поэтому ворон в них тем или иным способом уничтожает болезнь или «уроки», например в заговоре от порчи из рукописной тетрадки, приобретенной в Костромском у.: «И говорит мне святое сухое древо ель: Я, де, от того посохло и повяло мое корение и корочка, и пруточки, — есть на мне на святом, на сухом древе, на еле, на вершине сидит сизый черный ворон, нос у него железный, когти его булатныя, а крылье огненное; из огненного крылья пламень, пышет на все стороны он, прижигает он на рабех Божиих всякие уроки и призоры, встречи и привстречи, переходы, и перебеги, приговоры и злые лихие отговоры, лихую думу и лихой говор, и лихое слово, и лихую кровь, радости и помышления, и прихранения...» (Виноградов).
В рассмотренных выше текстах встречаются и такие образы и мотивы, которые характерны для многих текстов русского фольклора, и такие, которые имеют уникальный характер. При этом одни мотивы восходят к книжной традиции («царь Соломон играет три свадьбы»), другие синтезируют книжные и фольклорно-мифологические темы («ворон летит над морем», «ворон несет в клюве человеческие кости, мечет скалы на небеса»), третьи имеют межжанровый характер, однако оригинально разыгрываются в заговорах («ворон на дубе»).
Некоторые мотивы описывают воображаемые действия субъекта заговора («колдун превращается в ворона и летает в его образе»). Отдельные ситуации основаны на способности ворона приносить в клюве различные предметы («ворон несет иглу для зашивания раны», «ворон несет ключи и замки Илии-пророку»).
«Вороньи» мотивы заговоров частично восходят к Библии (эпизоды из сказаний о всемирном потопе и об Илии-пророке), а также к апокрифической традиции («Ной проклинает ворона», «ворона посылают туда, где царь Соломон женит своих детей»). Кроме этого, в заговорах встречаются мотивы, восходящие к переводным естественно-научным сочинениям («ворон осужден томиться жаждой»).
Образ ворона в заговорах двойственнен: он предстает то как вполне реальная хищная птица, которая терзает попавших в силки животных, то как антропоморфный персонаж, с которым вступают в диалог, пытаются задобрить, посылают за угощением и т.д. Иногда этого персонажа зовут Вороном Вороновичем, как персонажа сказки.
Некоторые заговорные мотивы имеют параллели в загадках: «птица, покрывающая землю темнотой», «птица на дереве», «ворон без крыльев, без перьев, без ногтей, без очей». Другие мотивы известны в сказках: «ворон несет в клюве человеческие кости», «ворон несет пузырь».
