Дедушка мало рассказывал про войну. Никогда не ходил на встречи ветеранов в школы. Тяжело это было.
Считаю нашим священным долгом сохранить память. На основе его рассказов (крупиц) я написала рассказ.
Посвящается моему великому деду Суслову А.Д.
Треугольник надежды
После обеда дед ложится на диван отдохнуть. Я кручусь рядом. Если повезёт, то он отложит газеты, и расскажет историю.
Ах, эти воспоминания! Знаешь наизусть, но просишь: «Ещё! Ещё!».
И дед, сдерживая улыбку, продолжает. Мягкий голос замирает паузами, зачаровывает. Рассказ полнится подробностями, всплывают имена одноклассников, погибших на войне. И как только он помнил эти имена, все до единого!
Но сейчас дед не спешит.
Забираюсь к нему в ноги:
— Дедуль, расскажи про войну.
Молчит. Обычно он отнекивается, что, мол, тут скажешь. Изредка удаётся вытянуть смешную историю, как однажды проспал бомбежку. Но сегодня дед серьёзный. Наконец говорит:
— Знаешь, какие письма были во время войны?
Я киваю:
— Да, нам рассказывали на уроках истории, треугольные.
— Правильно. Листы бумаги складывали в треугольники. Конвертов-то не хватало. Треугольники надежды…— он медленно заканчивает.
А я уже не унимаюсь:
— Почему же, дед, их так называли?
— Знаешь, как ждали весточку от родных с фронта?
Затихаю, а он продолжает:
— Анна Фёдоровна, мачеха, бывало Лидку, сестру, отправляла с утра у калитки стоять, ждать. А Лида, серьезная такая, высматривает почтальона, потом, как увидит, кричит: «Треугольник!».
Мачеха выдохнет с облегчением, рванет из избы получать. Треугольник значит письмо от бойца, а похоронки — те квадратные.
Редко приходили зачёркнутые треугольники, это значит боец выбыл.
— Дед, а откуда ты знаешь, как письма ждали? Ты же воевал?
Дед немного улыбается, грустно так, и продолжает:
— Не сразу, дочка, в сорок первом мне семнадцать стукнуло только в сентябре. А летом, когда поехал поступать в танковое училище в Ульяновск, не взяли меня. Отправил начальник комиссии, строгий такой старик, домой, говорит: «Вали, малой, успеешь ещё повоевать». Мне же шестнадцать было. Уж как я его упрашивал, а он отворот-поворот. У меня все пацаны-одноклассники поступили.
— А потом? — с волнением спрашиваю я.
Дед тяжело вздыхает:
— А потом досрочный выпуск. Всех на фронт да в пехоту. Погибли однокашники мои...
Молчим. Вижу, как слеза застыла в стариковских морщинах. Хочу броситься к нему, прижаться к груди, но не могу пошевелиться. Чувствую, что открыл мне дед страшную тайну. Сижу притихшая.
Но тут он продолжает:
— И я вернулся в село. Год почти в военкомате работал и видел, как бабы письма ждут. А получают похоронки и что с ними делается.
Зубы у деда стиснуты. Раздаётся сдавленный голос:
— Получается, спас меня старый вояка. А потом поступил я в сызранское училище, на радиста. Летчиком не взяли. Я ж дальтоник, цвета путаю. Об одном жалею…
— О чем же, дед, о чем? — выпаливаю я.
— Да когда на станции Сызрань ехал на фронт, прилёг я на вещмешок, да уснул. А у меня его свиснули.
— Все вещи пропали?
— Да шут с вещами, — дед машет рукой. — Письмо там было от отца. Как оказалось, последнее. Его в сорок втором призвали, он почти сразу и пропал без вести.
— Деда, а сколько ему было?
— Тридцать восьмой...
