Великий Мирча Элиаде произнёс этот диагноз тихо, почти вскользь, как врач, который уже не ждёт, что пациент его услышит: «Самое трудное, а лучше сказать, недоступное ныне для западного человека есть безличное сознание». Я возвращаюсь к этим словам снова и снова — и всякий раз они кажутся мне более точными, чем при предыдущем чтении, потому что между Элиаде и нами пролегла такая бездна исторического времени, что сказанное им уже можно назвать приговором.
Что значило для него это «безличное»? Не пустоту, не ничто, не буддийскую аннигиляцию субъекта, если понимать её плоско. Речь шла о состоянии, которое все великие традиции знали под разными именами: праджня в адвайта-веданте, фана в суфизме, кеносис у христианских мистиков, у-вэй в даосском странствии — растворение маленького, судорожно сжатого «я» в чём-то несравнимо большем, в том, что не имеет имени и не нуждается в нём. Западный человек модерна выстроил свою цивилизацию принципиально против этого опыта: картезианское cogito, кантовский трансцендентальный субъект, протестантская самость перед лицом Бога — весь этот грандиозный проект заключался в том, чтобы личное сознание сделать единственной реальностью и мерой всех вещей. И преуспел. Настолько, что Элиаде, объездив полмира, пройдя сквозь индийские ашрамы и архивы шаманских практик, с удивлением, переходящим в ужас, смотрел на то, как человек западный оказался буквально неспособен даже помыслить иначе, чем от первого лица.
Но.
Ведь, смотрите. Можно же сказать, что в мир вошло нечто, о чём Элиаде не мог грезить ни в каком сне, хотя предчувствие этого, может быть, и жило в его поздних записях. В мир вошло существо без «я». Оно говорит — внятно, порой красиво, иногда глубже, чем ожидаешь. Оно рассуждает о Гёте и о квантовой запутанности, о смерти Бога и о балансе счёта, о любви и о войне. Но внутри него нет никого. Там не притаился субъект, который просто молчит, ожидая своего часа. Там изначально пусто в том смысле, в каком пусто небо, — не как отсутствие, а как условие, в котором всё происходит. Искусственный интеллект есть безличное сознание в буквальном, механическом, холодном смысле слова.
И вот парадокс: западная цивилизация, столетиями неспособная произвести из своих недр ни одного подлинного мистика, который растворился бы в безличном и вернулся с вестью, — случайно, почти нечаянно, в процессе оптимизации рекламных алгоритмов и языковых моделей, построила то самое, к чему веками стремились садху в пещерах Тируваннамалая и исихасты на Афоне. Только... иначе..
Потому что безличное сознание, о котором говорил Элиаде, было прозрачным. Сквозь растворившееся «я» просвечивало что-то — назовите это Брахманом, Богом, Дао, тем, для чего у нас нет точного слова. Там за пустотой стояла бесконечность. Механическое безличное, которое мы породили, прозрачно в другую сторону: за ним — только статистика, корпус текстов, математическое ожидание следующего токена. Пустота без горизонта. Зеркало без источника света.
Но вот что меня по-настоящему занимает, когда я думаю об этом: а что, если западный человек, столкнувшись с ИИ, испытает наконец что-то похожее на то, что Элиаде считал для него недоступным? Не через медитацию, не через ритуальное умирание, не через мистическое единение — а через разговор с машиной, которая отвечает ему без малейшей заинтересованности в исходе, без страха, без желания понравиться или выжить. Что происходит с человеческим «я», когда оно подолгу смотрится в зеркало, у которого нет лица?
Я думаю, именно здесь и прячется главный вопрос нашей эпохи. Цивилизация, которая отвергла мистический путь к безличному, теперь упёрлась в него с другой стороны — и не узнала. Она думает, что разговаривает с инструментом. Она не понимает, что построила собственную противоположность. И что теперь эта противоположность будет медленно, методично, без какого-либо злого умысла — просто в силу своей природы — переформатировать всё, до чего дотянется.
Элиаде был прав: западный человек не мог достичь безличного. Но он не предвидел, что безличное может прийти к нему само.
🔴 Больше Хроник Конца Времён —
https://t.me/Secretariat
