Идея романа (14): «Индийский ноктюрн» Антонио Табукки
Как и с Ласло Краснахоркаи, с прозой Антонио Табукки я сначала познакомился по экранизациям. Только если в отношении венгерского романиста была (относительная) уверенность в сопричастности романов и фильмов – Краснахоркаи вполне можно считать полноценным соавтором картин Белы Тарра – то случай итальянского писателя иной. Слишком разные режиссёрские руки брались за его книги. Первая встреча произошла в 2013 году в лиссабонской синематеке. «Линия горизонта» (O Fio do Horizonte, 1993) Фернанду Лопеша по одноименному роману Табукки была похожа на мерцающий фонарь злачной ночной улицы. Фильм скрылся между жанрами: нео-нуар на тёмных улицах Лиссабона притворился хоррором о кризисе идентичности и двойниках. Немногим позже был «Реквием» (Requiem, 1998) https://cineticle.com/opyt-tanner-goryainov/, самая любимая из его поздних работ. Таннер взялся за текст, по которому гуляет призрак Пессоа, писателя, которым Табукки был заражен. «Индийский ноктюрн» (Nocturne indien, 1989) Алена Корно я посмотрело уже после прочтения романа. («Утверждает Перейра» не читал и не смотрел, хотя это самые известные у Табукки книга и экранизация.) И португалец Лопеш, и швейцарец Таннер, и француз Корно – все они будто сговорились, так как вопреки разнице своих голосов снимают в одном ритме, с общей тональностью, с единой манией. Если совсем коротко, то их фильмы не о призраках, которые досаждают живым, а, напротив, о призраках, которых не оставляют в покое те, кто их когда-то знал.
«Индийский ноктюрн» (1984) Табукки открывает эпиграф из Бланшо: «у страдающих бессонницей почти всегда виноватый вид: чем они занимаются по ночам? – Оживляют призраков тьмы». Проза итальянского писателя практически не имеет ничего общего с письмом Бланшо, однако роман легко умещается в этой формуле и даже оставляет немного свободного места. Если у Бланшо много статики, то герой-рассказчик Табукки постоянно движется, не просто бежит, а убегает. Но его речь – словно застоявшаяся вода заброшенного колодца. Она едва прозрачна, на поверхности рябь из клише, избытых фраз, повторяющихся мотивов. Отправиться на поиск старого друга в страну, которую знаешь по купленному в пути путеводителю. Фиксировать места с дотошностью детектива и с надеждой, что кто-то проследует по твоим следам (что Корно в своем фильме и воплощает). Минимизировать саморефлексию, позволив себе смотреть на себя так, словно всматриваешься в пустоту. «Не знаю, кто сказал, что в таком невинном занятии, как смотреть содержится доля садизма. Я долго думал, но автора так и не вспомнил, хотя почувствовал, что в этой фразе есть толика правды: и я стал смотреть с еще большей страстью, в твердой уверенности, что я – это только два пристально смотрящих глаза, в то время как сам я нахожусь не здесь, а где-то, где именно, трудно сказать».
Роман Табукки ленится быть романом до такой степени, что это равнодушие передается его героям. Финальный разговор рассказчика и случайной незнакомки – признание не столько в неспособности (написать роман, завершить историю), сколько в отказе даже поставить такую задачу. « – Ну же, расскажите про свой роман, – сказала она, едва мы приступили к еде, – я сгораю от любопытства, не томите. – Но это не роман, – возразил я, – а собрание разрозненных отрывков, в нем нет даже настоящей истории, только её фрагменты. И потом я его вовсе не пишу, я ведь сказал: предположим, что пишу». Собеседница упорствует, требует рассказать концепцию книги, ищет, что происходит там «внутри». Но всё, что ей остается – лишь предположить, что есть ответы на её вопросы, а читателю, предположить, что он читает. Но даже в режиме чистого предположения текст ведет себя так, что про него можно сказать словами Табукки: «эта игра мне почти нравилась. Грусть подступит позже, это я знал».
