#время_идти_в_театр
Ниже – текст Сергея Никитина-Римского:
… Как в огромную расчесанную рану меня вбрасывают в раздолбанный дворец на Невском проспекте в бывшем императорском Санкт-Петербурге. Дом поставлен под углом, чтоб были лучше видны его взбухший паркет и осыпающиеся стены. Крыши нет.
«Холопы» в постановке Андрея Могучего происходят в двух регистрах — китайские инвесторы хотят купить дворец. Незадачливые гастарбайтеры из Узбекистана, вяло ремонтирующие его, пытаются отговорить китайцев от инвестиции, мол всё это — труха, скоро рухнет, да ведь покупателям и не нужен памятник. Сносу препятствует экскурсовод, — уходящая натура с поджатыми губками. Только кто будет слушать?
На этой аллегории охраны наследия можно было бы и закончить, но в приговорённом памятнике просыпается прошлое — и на сцену выкарабкивается первый год века XIX-го, краткое параноидальное царствование Павла I, а с ним целый рой персонажей — князей, приживалок, казнокрадов и холопов всех мастей. А вот и сам Государь-император, карлик — вылезает из сундука —- любуется собой и восторженно оглядывает всех. Этот второй план и есть пьеса «Холопы» Петра Гнедича, (автора просветительских книг об искусстве), написанная в 1908, наполненная духом веселого сарказма по отношению к разваливающейся империи.
У Гнедича история рассказана теми знакомыми картонными фонвизинско‑гоголевскими масками, которые изучали в школьной программе и показывали в Малых театрах наших городов. Главная героиня, вроде всесильная княгиня, вынуждена изображать парализованную, чтобы лишний раз не нарваться на унижения от императора: чем же она отличается от своей зашуганной дворни? Тогда, после первой русской революции, казалось, что эта натура уходящая.
Сюжет «Холопов» и уничтожение дворца на Невском — лишь два из планов многослойного зрелища. В красоте, продуманности, выверенности каждого мгновения на сцене, которая разворачивается как бесконечная анфилада, слышится и чудится множество аналогий. Мне вспоминались образы разных спектаклей XX века, фотографии постановок Мейерхольда и Малого, Таганка Любимова.
Театральный космос «Холопов» пришпорен музыкально, на сцене маленький оркестр и певец‑корифей, главным мотивом является знаменитая «Песнь мороза» (Cold Genius Song) Генри Перселла из «Короля Артура», где Мороз неохотно поднимается из-под промерзшей земли.
Четыре с половиной часа пролетели как обычный двуактный спектакль, действо провоцирует особое вовлеченное внимание. За наблюдениями о холопской природе человека, о судьбе самодержавия российского и Французской революции, сотнями художественных деталей, которыми щедро вышили свое полотно авторы, в самом конце внезапно открывается редкая по живой драматичности сцена — первая встреча главной героини, той самой всесильной княжны, с дочерью, которую она в младенчестве бросила.
Единственный миг открытого сердца, и горький диалог:
— Зачем ты пьёшь?
— Подохнуть бы. Нет силы. Смерть нейдет…
— Не пей... Если не будешь пить... я тебя... полюблю...
На умирающую дочь она так и не взглянула (это придумал Могучий), и не призналась, что она — ее мать. Жизнь пролетела.
Так завершается княжеский род, а в нашем времени — и дворец на Невском.
Театральная машина режиссера Могучего и художника Шишкина-Хокусая не останавливается и на время антрактов, переливается в монументальный поклон.
Главная героиня и её окровавленная дочь выходят под венецианскую арию «Sì dolce è 'l tormento» («Коль сладко страдание»).
Сквозь шквал аплодисментов мерцает неспешная, замирающая лютня, парит контр-тенор, наполненный и удивления, и сострадания — к холопам, городу, империи и непутёвому homo.
Эстетическое зрелище, «Холопы» БДТ по своей многодельности и монументальности переполняют. Прошло две недели от спектакля, и все это время я читал, обсуждал его с авторами, с друзьями, со студентами. Самая близкая для меня аналогия — опера «Ариадна с Наксоса» Рихарда Штрауса и Гофмансталя, про исчезающую довоенную Вену и полыхающую систему координат.
И здесь, и там — большое содержание и огромное зрительское счастье.
Кто видел «Холопов»? Как вам?
