Мне нравится паблик, где
https://t.me/rabotyagikoti
Захотелось написать оммаж.
...Выходя из ординаторской, Валерьяныч выудил из кружки с уже едва различимой надписью «Самый лучший доктор», которую подарила Елена Михална из бухгалтерии лет десять назад за спасенную дочку, три заваренных разом пакетика «Принцессы Нури» и для приличия попытался отмыть чайную пленку. Пленка держалась. Стакан, казалось, давно принял это как данность и перестал сопротивляться - как принимают за данность многое в этом здании, если проработать в нем достаточно долго. Дальше Валерьяныч запихал в потертую сумку халат, тонометр и незакрытый больничный лист на фамилию Сметаненко, который следовало оформить еще во вторник, но Сметаненко никуда не денется, Сметаненко - человек терпеливый, жизнь его к этому приучила. Подумал еще немного - и положил в сумку плитку «Бабаевского», твердого как первая любовь и надежного как показания пациента на повторном приеме.
На крылечке поликлиники, у облупленного поручня, Валерьяныч закурил. Октябрь заходил с севера, мелкой птичьей дробью лупил дождь по козырьку над входом, и в луже у ступенек отражался желтый прямоугольник окна регистратуры - и в этом же окне, по другую сторону стекла, стояла Людмила Николаевна Рыбова из регистратуры и смотрела в ту же лужу. Или в окно, или в никуда - Валерьяныч не разобрал. Двое работяг, одна лужа, октябрь на двоих.
Завтра все повторится. Это Валерьяныч знает точно - единственное, что знает точно в профессии, которая давно разучила его удивляться. Придут с давлением и с тоской, с болью в колене и с болью, у которой нет никакого названия ни в МКБ-10, и уж точно ни в МКБ-11, той, что живет где-то между третьим и четвертым ребром и ноет особенно к ноябрю. Придут молчаливые пенсионеры, и молодые с тревожным расстройством, которое они сами себе нагуглили, и мамы с детьми, и один дед, который каждую среду заходит просто поговорить и делает вид, что пришел из-за давления.
Дождь все шел, мелкий, занудный, как родственник на выписке, который все никак не уходит и еще раз уточняет про диету. Валерьяныч вспомнил ковид. Ковид научил одному, хотя, по совести, учить его уже было некуда. Ковид показал, как люди умеют бояться по-настоящему. Не того бояться, чего боялись раньше - очереди, грубого врача, дорогого анализа. А по-настоящему: смерти, одиночества, закрытой двери в реанимацию, где лежит кто-то свой, и туда не пускают, и ты стоишь в коридоре в маске и не знаешь куда деть руки. Валерьяныч тогда тоже не знал, когда стоя по обе стороны двери. Но делал, что мог. Все тогда делали что могли, и этого, как ни странно, иногда хватало.
Сигарета догорела раньше, чем полагалось. Валерьяныч посмотрел на окурок с легким сожалением, каким смотрят на конец хорошей книги - не горе, а просто пустота, в которую надо немного посидеть, прежде чем начать следующую. Сунул в урну, отломил уголок шоколада. «Бабаевский» хрустнул с достоинством - тип один по бристольской шкале, то есть образцово.
Вот в чем штука с этой работой, думает Валерьяныч, жуя. Ее невозможно делать без иллюзии, что это имеет смысл. И невозможно ее бросить, если иллюзия живет. А она живет - иначе зачем ему этот по-бристольски твердый шоколад и десятый пакетик принцессы нури за смену, иначе зачем ему вообще это крылечко, этот дождь, этот Сметаненко с незакрытым больничным. Все это, вместе взятое, и есть его смысл - негероический, непарадный, пахнущий хлоркой, антисептиком и холодным чаем, но свой.
Завтра снова прием с восьми. Валерьяныч допил воображаемый чай - настоящий он забыл в другой не помытой кружке на подоконнике в кабинете - поднял воротник и пошел к остановке. «Вот тебе уже и октябрь заканчивается», - сказал вслух сам себе, ни к кому особо не обращаясь. Желтый прямоугольник в луже подрагивал от дождя, рябил и снова собирался в целое. Пациенты придут. Он тоже придет. Такой уговор.
