Хочу поделиться с вами фрагментами из эссе «О волшебных сказках», в котором Толкин размышляет о природе и сути эскапизма и которое во многом снимает вопрос о том, почему сегодня фэнтези и другая «эскапистская литература» так популярны. А текст написан был 90 лет назад.
Я утверждал, что Бегство — одна из основных функций волшебных сказок, и, поскольку я их нисколько не осуждаю, ясно, что того презрительного или жалостливого оттенка, который сегодня так часто вкладывается в слово «Бегство», я не признаю <...>
...Можно ли презирать человека, если, оказавшись в тюрьме, он попытается из неё выбраться и вернуться домой? Или если, не будучи в состоянии бежать, он размышляет и разговаривает о чём угодно, кроме тюремщиков и тюремных стен? <...> Говоря о «Бегстве» в этом смысле, критики неправильно выбрали слово и, более того, путают — причём не всегда по простоте душевной — Бегство Узника с Побегом Дезертира. Точно так же партийный оратор мог бы заклеймить как предательство попытку уйти от страданий фюрерского или любого другого рейха и даже просто недовольство рейхом <...>
Они не только отождествляют бегство узника с побегом дезертира; они, похоже, предпочли бы молчаливое соглашательство «предателя» сопротивлению патриота. Если так рассуждать, то достаточно сказать: «Земля, которую вы любили, обречена» <...>
...я не думаю, что читателю или сочинителю волшебных сказок вообще стоит стыдиться бегства в архаику ... Ибо в конце концов для человека разумного вполне возможно по зрелом размышлении ... прийти к осуждению — подразумеваемому по меньшей мере в умолчаниях «эскапистской» литературы — таких «прогрессивных явлений», как фабрики или пулемёты и бомбы <...>
Острое осознание уродства и порочности трудов наших — неотъемлемая составляющая главного недуга наших дней, порождающего желание бежать, причём не от жизни, а от современности с её напастями, которыми мы обязаны лишь самим себе <...>
Многие истории из прошлого стали притягательно-«эскапистскими» лишь потому, что пришли из тех времен, когда люди, как правило, радовались трудам рук своих, и сохранились до наших дней, когда столь многие преисполнены отвращения ко всему искусственному <...>
Но есть и другие, куда более серьёзные побуждения к «эскапизму», что неизменно возникают в волшебной сказке и в легенде. Есть ужасы гораздо более мрачные, от которых приходится бежать, нежели шум, вонь, жестокость и блажь двигателя внутреннего сгорания. Есть голод, жажда, нищета, боль, страдания, несправедливость, смерть ... и здесь сказки предлагают своего рода утоление и утешение <...>
...Куда более важно Утешение Счастливого Финала. И я бы дерзнул утверждать, что все идеальные волшебные сказки должны заканчиваться счастливо <...> Утешение волшебными сказками, радость счастливого финала ... по сути своей не имеет отношения ни к «эскапизму», ни к «бегству». В обрамлении волшебной сказки ... это внезапная чудесная благодать, на повторение которой напрасно рассчитывать. Она не отрицает существования ... горя и неудачи ... она отрицает ... финальное поражение на вселенском уровне и в этом смысле является евангелием, благой вестью, дарящей мимолётный отблеск Радости, Радости за пределами стен мира, острой, как горе.
Цитируется в переводе С. Лихачёвой по изданию Толкин, Джон Рональд Руэл. Сказки Волшебной Страны : [сборник : перевод с английского] / Джон Р. Р. Толкин. — Москва : Издательство АСТ, 2026. — 416 с.
И всё-таки, хоть и излилась я вчера некоторыми претензиями к переводу, хорошо, что «О волшебных сказках» публикуется в современных изданиях.
Появилось даже странное полупредположение-полуощущение, что вся книга могла быть затеяна ради этого приложения: кроме него, там всего 3 сказки и 74 страницы стихотворений из «Алой книги». Само же эссе по объёму меньше только «Роверандома», да и то не намного, и занимает ровно пятую часть всего томика.
И читать его было моим утешением, моей радостью — острой, как горе.
#будни_редакторши
