День, который изменил всё.
Ровно четыре года назад у нас были "планы на завтра". На послезавтра, на месяц, на год вперед. Я писала юмористический сценарий к короткометражному фильму и в конце февраля должна была представлять его в столице.
У меня вообще тогда была постоянно открыта папка "сценаристка" в ноутбуке. Я так увлеклась сюжетными линиями и характерами героев, что почти не смотрела новости. И от витающего в воздухе запаха приближающегося ужаса попросту отмахивалась.
Двадцать четвертое февраля я помню по минутам. Как услышала грохот за окном, как вышла на балкон, как курила одну за одной и всматривалась в оранжево-алое зарево на горизонте. И всё повторяла: "Это неправда, это бутафория, этого не может быть". Неожиданно выяснилось, что мои харьковские панорамные окна выходят на ту часть города, где буквально видно границу с российской федерацией.
Помню, как вышла с собакой в парк, где взрывались ракеты. Тогда еще "всего лишь" рсзо. Как люди грузили чемоданы под подъездами, как мгновенно во дворе закрылись магазинчики, аптеки, банкоматы. Как истошно плакали дети.
Уверена, что этот день ни один украинец не забудет никогда.
Я накануне не заправила машину. С вечера оставалось топлива на донышке, я подумала "та ладно, утром поеду гулять с собакой, заправлюсь". К шести утра пробки у заправок растянулись на километры.
И, возможно, будь у меня тогда бензин, моя судьба сложилась бы иначе. Я не знаю, правда.
Но вот, что я знаю точно: ни минуты не жалею о том, что эти адовы четыре года я провела тут, в Харькове.
Это ни героизм, ни патриотизм, ни глупость, ни отвага. Этому феномену, возможно, еще не придумали определение. Я называю его "чувство дома". Когда ты любишь свой город, когда рядом есть люди, которыми ты восхищаешься, когда ты точно знаешь, что нужен здесь. И еще много чего мелкого, незаметного. Например, твой синий махровый халат в ванной или старенькая кофеварка на кухне. И нигде в мире нет кофе вкуснее, чем у неё.
Знаете, я впервые разрыдалась в феврале 22-го не в тот момент, когда возле дома упали хвостовые части ракет. И даже не тогда, когда узнала, что осколком убило Светку. Это было горько, дико, невыносимо. Но я как-то держалась. Истерика у меня случилась, когда я увидела очередь возле военкомата.
Эти мужчины, молодые и зрелые, они семь часов стояли на морозе, чтобы записаться добровольцами. Я не знаю их имен, но помню их лица.
Я тогда выплакалась, успокоилась и точно, совершенно точно поняла – если есть такие люди, мы уже перемогли. Уже.
За эти четыре года было столько горя, что невозможно рассказать о каждом. Я хоронила самых близких мне людей – маму и папу. Одного за другим. Я стояла у могил друзей и знакомых. Я возила матерей на кладбище к сыновьям. Казалось бы, слёзы давно кончились. Но я всё еще плачу.
Плачу, когда Игорь присылает видео, где его спасательный отряд под обстрелом выносит лежачую бабульку. Плачу, когда вижу деда у нас в парке, который строит будку бродячему псу Рыжику. Плачу, когда на заправке девчушка протягивает хлопцу в камуфляже шоколадку. Плачу, когда незнакомый мужчина из далёкого посёлка где-то в карпатских горах, присылает пластиковую баклажку с мёдом "для поранених, у шпиталь".
За эти чудовищные четыре года мы точно перестали быть "населением". Мы – народ. Мы – нация. Я невероятно горжусь тем, что – украинка. Кому звучит слишком пафосно, тот никогда не жил в прифронтовом городе, не обижайтесь.
Да, мы продолжаем жить под обстрелами. Мы одновременно проклинаем орков, укладываем спать детей в ванной, молимся, чтобы дожить до утра и... работаем, волонтёрим, женимся, рожаем, ходим в театры.
Мы сидим без электричества, воды и тепла, мы постарели не на четыре, а на все сорок четыре года, но. Мы стали символом стойкости и борьбы за свободу для всего мира.
Когда-нибудь моя внучка будет проходить этот "материал" на уроках истории в седьмом классе. Возможно, последние четыре года нашей жизни станут всего лишь одной главой в учебниках. Главное, пусть она заканчивается словом Перемога.
