Мой товарищ Олег Медведев на своём канале про спатаковскую историю вспомнил футбольные книжки. Посоветовал каждому читать Льва Филатова и феноменальную книжку "ФутБоль" Александра Ткаченко. Так вот, с Ткаченко – история уникальная. Бывший профессиональный футболист, игравший за "Зенит" и "Таврию", стал литератором высшего класса. Президентом русского PEN-клуба.
Умер Ткаченко рано и загадочно, молодёжь его не помнит. Но перечитать "ФутБоль. Записки футболиста" рекомендую даже юным – книжка смешная, талантливая. Вот кусочек:
"Через года два после ухода из футбола я начал выпускать свою первую книгу стихов. И вот пришла, наконец, моя первая, набранная в типографии книга. Мы решили с моим редактором ее вычитать, а потом слегка обмыть. Пошли на знаменитый городской пятачок, где толкались с бутылками и стаканами самые разные люди — военные, студенты, просто алкаши, игровые, местные авторитеты. Все это было после шести часов вечера. Обстановка была расслабляющая. Кстати сказать, у авторитетов тогда была несколько иная позиция в обществе — они были менее агрессивные, более общительные, дружелюбные в отношениях со школьными друзьями, знаменитыми актерами, ну и, конечно, с футболистами.
Так вот, мы с Виктором Георгиевичем уютненько устроились за мраморным столиком с двумя бутылками белого крымского портвейна, сжимая лодыжками наши интеллигентские портфели. Так, попивая портвейн, в гуле послерабочей части дня и полупьяного толковища, мы простояли до поздней южной темноты. Мой редактор был подслеповат, у него был сильный «минус». Когда он читал рукописи, то линзы его толстых очков ползали по строчкам, как утюги. Наконец, время, портвейн и наши мочевые пузыри приказали нам сходить в заведение. Виктор Георгиевич пошел первым, едва различая «М» и «Ж», двигаясь, конечно же, на запах. Это был, как теперь говорят, муниципальный туалет, где нужно было садиться на корточки, как бы в каменно-чугунные следы, если по-большому. А если по-маленькому, то можно было и стоя.
Через буквально несколько минут я услышал со стороны туалета надрывные, с акцентом крики: «Што исделаль, пилять, живая не будешь, зарэжу, что исделаль, сучара, меня написал, лисо, гилаза, попишу, пилять…"
Я бросился на крик и увидел моего бедного Алексеева (так была фамилия моего редактора) в лапах одного из авторитетов, трясшего его за душу, как тряпичную куклу. Вокруг собирались местные авторитеты, а в воздухе пахло разборкой и кровью. Я все понял. Несчастный Алексеев, открыв туалет в темноте, помочился прямо на лицо сидящего на очке, как орел на насесте, авторитета. Да, это была почти роковая ошибка. Я уже увидел в руках одного из них писку (обломок бритвы), а у другого что-то сжималось и играло в кармане. Круг сужался… Да, авторитеты были тогда не такие, как сейчас. Но не настолько же, чтобы отпустить человека, так оскорбившего вора в законе. Я быстро просек ситуацию — надо было спасать Алексеева.
Я только-только отошел от футбола, но в родном городе меня знали все. Я прорвался к Алексееву, которого тряс Плюгавый (такая была кликуха у авторитета) и заорал: «Постойте, он же слепой, мы вместе пили, умоляю, не трожьте несчастного». «Ишель би ты на х…, ты кто такая, — завизжал на меня Плюгавый, — ах, пилять, што сделаль…» Утираясь одной рукой, другой он подтягивал пьяного Алексеева повыше, стараясь поставить его к стенке. Вдруг я услышал за спиной спасительное: «Да это же Шурик, из «Таврии», с корешем малость подкушали…» «Клюнуло», — промелькнуло у меня в голове. Я повторил свой вопль и вдруг увидел, как один из авторитетов начал что-то шептать на ухо оскорбленному.
