Вера Богданова «Царствие мне небесное»
Можно долго говорить о том, когда начался автофикшен и из какой травмы он растёт. Какая боль «достойна» читателя, а какую лучше придержать при себе. Боль, травма, рана – всё это и правда важно, едва ли не основополагающе в автофикциональной прозе. Так выворачивал рот в душераздирающем крике по Елене Эдичка в первом романе, так роман за романом вскрывает душевные гнойники Анни Эрно. И всё же травма как таковая – недостаточное условие в задаче автофикшена. Это приставка, то самое «авто», но гораздо важнее поговорить о «фикшене». Потому что боль, и обида, и страх – и вся жизнь – предмет литературы, исходная точка, но они же – исходная точка и терапии. А путать терапию с литературой последнее дело. Роман Веры Богдановой – литература, и это не вызывает сомнений. Её героиню зовут Верой, и ей досталась и судьба писательницы, и даже её семейный фотоальбом, кадры из которого вошли в книгу. Из послесловия мы узнаём, что вымысла в филистерском понимании в книге нет совсем, есть только сжатый в тугую литературную пружину жизненный материал, пропущенный не только через саднящее сердце, но и через ледяной писательский разум. Пока ты себя жалеешь, литературы у тебя не получится. Шанс на неё появляется только при известной степени остранения, когда ты над схваткой, смотришь на себя как на другого, но знаешь о нём больше чем кто бы то ни было. У Веры Богдановой это получается: она пишет от первого лица, тут было бы странно иное, но это первое лицо в отдельных сценах и эпизодах совершенно как в Гидрометцентре «ощущается как третье». Начинающая (продолжающая?) писательница, маленький, а потом уже не очень маленький сын, нормальный, даже как будто слишком нормальный, муж – но есть нюанс. А потом – резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной. Диагноз, который почему-то не могли поставить раньше, но поставили сейчас. Операция, не просто вся жизнь перед глазами – но большее: осознание необходимости принятия каких-то важных решений. И они будут приняты. Это – главная канва, сухая, репортажная. А есть другое – и это уже не столько автофикшен, сколько nature writing. Фикшена здесь мало – это не то пришвинская проза, не то очерки Аргановского и Пескова. Впрочем, «авто» в главах о природе средней полосы и феномене дачи в советский и постсоветский периоды играет ключевую роль: это не просто природа, но взгляд на неё конкретного человека. Это не просто путь от электрички через лесок – но путь, который год за годом проходит героиня (которой, как мы помним, досталась биография автора). Это не просто бёрдвотчинг – но птицы, увиденные и услышанные в строго определённый и драматургически выстроенный момент. И велосипедные прогулки с сыном – не просто велосипедные прогулки, даже если сына в книге зовут по-другому. Жизнь, может быть, и бессовестнее литературы, но литература в умелых руках рисует перед читателем целую жизнь на двух сотнях страниц – так, что мы чувствуем, и верим, и живём и этой жизнью тоже. Заставить читателя не просто посочувствовать твоим беде или страданию – с этим прекрасно справляется и очерк, и пост в социальных сетях разной степени запрещённости – но увидеть мир твоими глазами, услыать то, что ты хочешь ему рассказать, балансируя между перехватывающей дыхание узнаваемостью и чем-то совершенно новым – это и есть работа художественной прозы. И какая, в сущности, читателю разница: было или не было, было ли в точности так или иначе, – если он читает и верит каждому твоему слову. Рассказать о своей жизни, описать до детских припухлых желёз знакомые рощицы, дачные участки и продуваемые веранды – но при этом придать этому описанию стройную форму художественного вымысла так, чтобы читатель над вымыслом слезами облился – вот это уже задача со звёздочкой.
