Джулия Романо 🎀
Шесть часов назад мир казался простым и понятным в своей ненависти. Я спала на кровати Доминика, окутанная тяжелым ароматом его парфюма, когда кожей почувствовала чужое, липкое дыхание. Сквозь сон я вскинула руку, чтобы привычно оттолкнуть его, но вместо знакомой хватки мои пальцы встретились с чем-то чужим. Боль прошила запястье — кто-то сжал его так, будто хотел раздробить кости.
Я попыталась закричать, но звук застрял в горле. Рот был плотно забит тканью, лишая меня единственного оружия — голоса. В тусклом свете луны на меня смотрели не глаза Доминика, полные одержимости, а холодный, маниакальный взгляд Микеля. В нем не было страсти, только чистый, беспримесный садизм.
Прежде чем я успела осознать ужас происходящего, резкий удар в живот выбил из легких остатки воздуха. Мир перед глазами подернулся багровой дымкой. Второй удар пришелся в лицо, дезориентируя, а третий — сокрушительный, прицельный — в ребра. В тишине комнаты отчетливый хруст костей прозвучал громче пушечного выстрела.
В темноте хищно блеснула сталь. Микель улыбался — медленно, довольно, наслаждаясь моей беспомощностью. Боль стала невыносимой, когда лезвие коснулось кожи. Сначала — тонкий, обжигающий надрез на шее. Затем — глубокая борозда на ребрах. Он не торопился, он смаковал каждое мое содрогание.
Когда нож вошел в живот, вскрывая плоть еще глубже, я поняла, что умираю. В этот момент всё изменилось. Впервые за всё время моего плена я не проклинала Доминика. Я молила, чтобы он пришел. Я звала его в своей голове, цепляясь за образ своего мучителя, как за единственного спасителя.
— Ну что, маленькая дрянь, готова попрощаться с жизнью? — вкрадчивый голос Микеля прозвучал совсем рядом, как последний приговор.
Финальный удар ножом в живот окончательно сломал меня. Реальность начала рассыпаться на мелкие осколки. Боль стала настолько абсолютной, что сознание милосердно решило отключиться. И последним, что я успела услышать в этой ускользающей темноте, был его голос. Яростный, дикий, родной.
Голос Доминика.
Настоящее время
Пробуждение было горьким. Боль не просто вернулась — она вонзилась в меня сотней раскаленных игл, едва я попыталась сделать вдох. Я слабо застонала, и этот звук, казалось, оживил тень, сидевшую у моей постели. Доминик. Он выглядел так, словно сам только что выбрался из преисподней: ввалившиеся глаза, темные круги, щетина и взгляд, в котором застыло пугающее, почти безумное облегчение. Его ладонь, обычно такая властная, сейчас осторожно накрыла мою руку.
— Ты вернулась, — прохрипел он. Его голос надломился, и в этом хрипе было больше правды, чем во всех его прежних угрозах.
Я смотрела на него сквозь пелену слез и лекарственного тумана. В голове набатом бились противоречия. Он спас меня? Да. Но именно он привел смерть в мой дом. Именно из-за него я сейчас прикована к этой койке. Любовь ли это? Или просто нежелание терять самую дорогую игрушку?
Заметив мои страдания, он коротким жестом вызвал медсестру. Щелчок шприца, холодный укол обезболивающего — и мир начал медленно терять свои острые углы.
Дверь распахнулась, впуская моих родных. Мама, отец, Гарри... Они выглядели так, будто постарели на десять лет за одну ночь. Эльза и Адриан осыпали меня поцелуями, их слова благодарности Богу сливались в один неразборчивый гул. Гарри обнял меня так порывисто, что Доминик тут же оттеснил его плечом — собственнический инстинкт не дремал даже здесь.
Отец и Гарри бросали на Доминика ледяные, подозрительные взгляды. И только мама, чье сердце было слишком мягким, искренне благодарила его за мое спасение. Когда, наконец, палата опустела, тишина стала почти невыносимой. Доминик долго молчал, глядя в окно, а потом заговорил — тихо, так, что мне пришлось затаить дыхание.
